Да и всего вернее, что робкий провизор не ответит доктору так
резко, как мы это предположили. Благоговея перед репутациею ученого мужа, он
начнет смешивать и размешивать и, если у него не выдет требуемого
соединения, отнесет свою неудачу на счет собственной неловкости, вместо того
чтобы обличить эскулапа в невежестве и шарлатанстве.
Благоговение перед авторитетами, общими и частными, одинаково сильно -
в аптеках и в журналах. Если откинуть это благоговение, то надо будет
сказать напрямик, что весь "Обломов" - клевета на русскую жизнь, а Штольц -
просто faux-fuyant, {Увертка (франц.). - Ред.} подставное решение вопроса,
вместо истинного; попытка разрубить фразами тот узел, над которым, не жалея
глаз и костей, трудятся в продолжение целых десятилетий истинно
добросовестные деятели. Да! Автор "Обыкновенной истории" напрасно прикинулся
прогрессистом. Обращаясь к нашему потомству, г. Гончаров будет иметь полное
право сказать: не поминайте лихом, а добром нечем!
IV
Теплее и искреннее могут быть наши отношения к Тургеневу и к
Писемскому. Оба они - честные деятели и прямые люди; оба смотрят на явления
нашей жизни, понимая и чувствуя свое сродство с ними; оба говорят о них то,
что думают в самом деле, говорят искренно и задушевно, не задавая себе
задачи подделаться под господствующий тон. За эту правдивость, за эту
честную стойкость им можно сказать большое спасибо; говорить, что думаешь,
не насилуя себя, - совсем не так легко, как кажется; этого даже нельзя и
требовать от всякого, но этим свойством надо дорожить в тех людях, в которых
оно встречается. Имена двух романистов наших, Тургенева и Писемского, чисты;
никто не обвинит их, как людей и как писателей, в потакании и нашим и вашим.
Это отрицательное достоинство, - может заметить читатель; я с этим
совершенно согласен, но именно это отрицательное достоинство в наше время
так редко, что его стоит отметить там, где мы его замечаем. Читая романы
Писемского и Тургенева, приятно сознавать, что каждая строчка их
произведений - не фраза, брошенная для удовольствия тех или других
читателей, а действительное выражение действительно существующего в авторе
чувства или воззрения. С этими чувствами и воззрениями можно не соглашаться,
но их нельзя не уважать, потому что право на уважение имеет всякое искреннее
убеждение.
Существенное различие между Тургеневым и Писемским бросается в глаза
при самом беглом обзоре их произведений; это различие было не раз отмечено в
нашей критике; еще недавно г. А. Григорьев назвал Писемского представителем
реализма, и Тургенева - представителем и чуть ли не последним могиканом
идеализма. {10} Такого рода разграничение обыкновенно ведет к спору о
сравнительном достоинстве этих двух направлений и, следовательно, заводит в
такую глубь эстетики, которою, как мне кажется, было бы бесполезно и
невежливо утомлять читателя. Для меня Тургенев и Писемский важны настолько,
насколько они разъясняют явления жизни; следовательно, для меня всего
интереснее отношения их к изображаемым ими типам. Что же касается до того,
как каждый из них рисует явления и картины, то этот вопрос имеет для меня
совершенно второстепенный интерес. Пусть один рисует крупными штрихами, а
другой с любовью отделывает подробности - все равно; они могут сходиться
между собою в результатах. Ра
резко, как мы это предположили. Благоговея перед репутациею ученого мужа, он
начнет смешивать и размешивать и, если у него не выдет требуемого
соединения, отнесет свою неудачу на счет собственной неловкости, вместо того
чтобы обличить эскулапа в невежестве и шарлатанстве.
Благоговение перед авторитетами, общими и частными, одинаково сильно -
в аптеках и в журналах. Если откинуть это благоговение, то надо будет
сказать напрямик, что весь "Обломов" - клевета на русскую жизнь, а Штольц -
просто faux-fuyant, {Увертка (франц.). - Ред.} подставное решение вопроса,
вместо истинного; попытка разрубить фразами тот узел, над которым, не жалея
глаз и костей, трудятся в продолжение целых десятилетий истинно
добросовестные деятели. Да! Автор "Обыкновенной истории" напрасно прикинулся
прогрессистом. Обращаясь к нашему потомству, г. Гончаров будет иметь полное
право сказать: не поминайте лихом, а добром нечем!
IV
Теплее и искреннее могут быть наши отношения к Тургеневу и к
Писемскому. Оба они - честные деятели и прямые люди; оба смотрят на явления
нашей жизни, понимая и чувствуя свое сродство с ними; оба говорят о них то,
что думают в самом деле, говорят искренно и задушевно, не задавая себе
задачи подделаться под господствующий тон. За эту правдивость, за эту
честную стойкость им можно сказать большое спасибо; говорить, что думаешь,
не насилуя себя, - совсем не так легко, как кажется; этого даже нельзя и
требовать от всякого, но этим свойством надо дорожить в тех людях, в которых
оно встречается. Имена двух романистов наших, Тургенева и Писемского, чисты;
никто не обвинит их, как людей и как писателей, в потакании и нашим и вашим.
Это отрицательное достоинство, - может заметить читатель; я с этим
совершенно согласен, но именно это отрицательное достоинство в наше время
так редко, что его стоит отметить там, где мы его замечаем. Читая романы
Писемского и Тургенева, приятно сознавать, что каждая строчка их
произведений - не фраза, брошенная для удовольствия тех или других
читателей, а действительное выражение действительно существующего в авторе
чувства или воззрения. С этими чувствами и воззрениями можно не соглашаться,
но их нельзя не уважать, потому что право на уважение имеет всякое искреннее
убеждение.
Существенное различие между Тургеневым и Писемским бросается в глаза
при самом беглом обзоре их произведений; это различие было не раз отмечено в
нашей критике; еще недавно г. А. Григорьев назвал Писемского представителем
реализма, и Тургенева - представителем и чуть ли не последним могиканом
идеализма. {10} Такого рода разграничение обыкновенно ведет к спору о
сравнительном достоинстве этих двух направлений и, следовательно, заводит в
такую глубь эстетики, которою, как мне кажется, было бы бесполезно и
невежливо утомлять читателя. Для меня Тургенев и Писемский важны настолько,
насколько они разъясняют явления жизни; следовательно, для меня всего
интереснее отношения их к изображаемым ими типам. Что же касается до того,
как каждый из них рисует явления и картины, то этот вопрос имеет для меня
совершенно второстепенный интерес. Пусть один рисует крупными штрихами, а
другой с любовью отделывает подробности - все равно; они могут сходиться
между собою в результатах. Ра