ется,
дело в том, что в самом Фамусове автор "Обыкновенной истории" осудил бы не
сущность, а внешнее неблагообразие. Потихоньку вести свои дела, заводить
связи и поддерживать их из чистого расчета, заниматься таким делом, к
которому не лежит сердце и которого не оправдывает ум, оставлять под спудом
в практике те идеи, которые исповедуешь в теории, смотреть с скептическою
улыбкою на порывы молодежи, стремящейся обратить слово в дело, - все эти
вещи можно назвать благоразумием, лишь бы они не представлялись в полной
наготе, без прикрас и смягчений. Своему герою г. Гончаров приписывает именно
это благоразумие, утаивая и сглаживая те серенькие стороны, которые
неизбежно связаны с этим благоразумием. Но утаить и сгладить эту обратную
сторону медали можно было только с тем условием, чтобы показывать читателям
одну сторону дела. Если бы г. Гончаров вздумал выдержать очерченный им
характер, приведя его в столкновение со всеми фазами русской жизни, тогда
ему пришлось бы все эти фазы выдумать самому, и тогда вопиющая
неестественность бросилась бы в глаза каждому читателю. На этом основании
надо было пройти молчанием все отношения Петра Ивановича к тому миру,
который лежит за пределами его кабинета и спальни. На этом основании нельзя
было сказать ни слова о том, как Петр Иванович вышел в люди; даже те
средства и пути, которыми его племянник приобрел себе независимое положение,
покрыты мраком неизвестности. Петр Иванович как чиновник, как подчиненный,
как начальник, как светский человек - не существует для читателя
"Обыкновенной истории", и не существует именно потому, что автору предстояло
решить грозную дилемму: или выдумать от себя всю русскую жизнь и превратить
Петербург в Аркадию, или бросить грязную тень на своего героя, как на
человека, подкупленного этою жизнью и отстаивающего ее нелепости ради своих
личных выгод. Чтобы не насиловать явлений жизни, чтобы не становиться к ним
в ложные отношения и чтобы не закидать грязью своего героя, г. Гончаров
заблагорассудил в "Обыкновенной истории" совершенно отвернуться от явлений
жизни. Отнестись к ним с тем суровым отрицанием, с которым относились к ним
все честные деятели русской мысли, открыто заявить свое non-conformity
{Несогласие (англ.). - Ред.} г. Гончаров не решился. Почему? - Отвечать на
этот вопрос не мое дело; пусть ответит на него сам романист. Во всяком
случае в "Обыкновенной истории" он исполнил удивительный tour de force,
{Ловкая штука; затруднительное предприятие (франц.). - Ред.} и исполнил его
с беспримерною ловкостью; он написал большой роман, не говоря ни одного
слова о крупных явлениях нашей жизни; он вывел две невозможные фигуры и
уверил всех в том, что это действительно существующие люди; он стал в первый
ряд русских литераторов, не откликаясь ни одним звуком на вопросы,
поставленные историческою жизнью народа, пропуская мимо ушей то, что носится
в воздухе и составляет живую связь между живыми деятелями. Исполнить такого
рода tour de force, и притом исполнить его на глазах Белинского, удалось г.
Гончарову только благодаря удивительному совершенству техники, невыразимой
обаятельности языка, беспримерной тщательности в отделке мелочей и
подробностей. Герои г. Гончарова ведут между собою такие живые разговоры,
что, прислушиваясь к ним, невольно забываешь неверность
дело в том, что в самом Фамусове автор "Обыкновенной истории" осудил бы не
сущность, а внешнее неблагообразие. Потихоньку вести свои дела, заводить
связи и поддерживать их из чистого расчета, заниматься таким делом, к
которому не лежит сердце и которого не оправдывает ум, оставлять под спудом
в практике те идеи, которые исповедуешь в теории, смотреть с скептическою
улыбкою на порывы молодежи, стремящейся обратить слово в дело, - все эти
вещи можно назвать благоразумием, лишь бы они не представлялись в полной
наготе, без прикрас и смягчений. Своему герою г. Гончаров приписывает именно
это благоразумие, утаивая и сглаживая те серенькие стороны, которые
неизбежно связаны с этим благоразумием. Но утаить и сгладить эту обратную
сторону медали можно было только с тем условием, чтобы показывать читателям
одну сторону дела. Если бы г. Гончаров вздумал выдержать очерченный им
характер, приведя его в столкновение со всеми фазами русской жизни, тогда
ему пришлось бы все эти фазы выдумать самому, и тогда вопиющая
неестественность бросилась бы в глаза каждому читателю. На этом основании
надо было пройти молчанием все отношения Петра Ивановича к тому миру,
который лежит за пределами его кабинета и спальни. На этом основании нельзя
было сказать ни слова о том, как Петр Иванович вышел в люди; даже те
средства и пути, которыми его племянник приобрел себе независимое положение,
покрыты мраком неизвестности. Петр Иванович как чиновник, как подчиненный,
как начальник, как светский человек - не существует для читателя
"Обыкновенной истории", и не существует именно потому, что автору предстояло
решить грозную дилемму: или выдумать от себя всю русскую жизнь и превратить
Петербург в Аркадию, или бросить грязную тень на своего героя, как на
человека, подкупленного этою жизнью и отстаивающего ее нелепости ради своих
личных выгод. Чтобы не насиловать явлений жизни, чтобы не становиться к ним
в ложные отношения и чтобы не закидать грязью своего героя, г. Гончаров
заблагорассудил в "Обыкновенной истории" совершенно отвернуться от явлений
жизни. Отнестись к ним с тем суровым отрицанием, с которым относились к ним
все честные деятели русской мысли, открыто заявить свое non-conformity
{Несогласие (англ.). - Ред.} г. Гончаров не решился. Почему? - Отвечать на
этот вопрос не мое дело; пусть ответит на него сам романист. Во всяком
случае в "Обыкновенной истории" он исполнил удивительный tour de force,
{Ловкая штука; затруднительное предприятие (франц.). - Ред.} и исполнил его
с беспримерною ловкостью; он написал большой роман, не говоря ни одного
слова о крупных явлениях нашей жизни; он вывел две невозможные фигуры и
уверил всех в том, что это действительно существующие люди; он стал в первый
ряд русских литераторов, не откликаясь ни одним звуком на вопросы,
поставленные историческою жизнью народа, пропуская мимо ушей то, что носится
в воздухе и составляет живую связь между живыми деятелями. Исполнить такого
рода tour de force, и притом исполнить его на глазах Белинского, удалось г.
Гончарову только благодаря удивительному совершенству техники, невыразимой
обаятельности языка, беспримерной тщательности в отделке мелочей и
подробностей. Герои г. Гончарова ведут между собою такие живые разговоры,
что, прислушиваясь к ним, невольно забываешь неверность