я
внимательного рассмотрения, а между тем приводятся от слова до слова
длиннейшие разговоры между Петром Ивановичем и Александром, между
Александром и Наденькою, Александром и Тафаевою и т. п. Это - ошибка, как
перед изображением самой жизни, так даже и перед личностью самого героя.
Положим, старшие родственники и любимые женщины имеют значительное влияние
на формирование характера и убеждений; но ведь все-таки формирует-то самая
жизнь, столкновение с ее дрязгами, с ее серыми, трудовыми сторонами; нам
любопытно видеть, как живут герои Гончарова, а он нам показывает, как они
резонерствуют о жизни или мечтают о ней, сидя рядом с героинями где-нибудь
под кустом сирени, в тенистой беседке. Это очень хорошо и трогательно, но
это не жизнь, а разве - крошечный уголок жизни. Конечно, таланту Гончарова
должно отдать полную дань удивления: он умеет удерживать нас на этом
крошечном уголке в продолжение целых сотен страниц, не давая нам ни на
минуту почувствовать скуку или утомление; он чарует нас простотою своего
языка и свежею полнотою своих картин; но если вы, по прочтении романа,
захотите отдать себе отчет в том, что вы вместе, с автором пережили,
передумали и перечувствовали, то у вас в итоге получится очень немного.
Гончаров открывает вам целый мир, но мир микроскопический; как вы приняли от
глаза микроскоп, так этот мир исчез, и капля воды, на которую вы смотрели,
представляется вам снова простою каплею. Если бы эта сила анализа, невольно
подумаете вы, была направлена не на мелочи, а на жизнь во всей ее широте, во
всем ее пестром разнообразии, - какие бы чудеса она могла произвести! - Эта
мысль ошибочна; кто останавливается на анализе мелочей, тот, стало быть, и
неспособен идти дальше и подниматься выше. Гончаров останется на анализе
мелочей потому, что у него нет побудительной причины перейти к чему-либо
другому; он холоден, его не волнуют и не возмущают крупные нелепости жизни;
микроскопический анализ удовлетворяет его потребности мыслить и творить; на
этом поприще он пожинает обильные лавры, - стало быть, о чем же еще
хлопотать, к чему еще стремиться? Словом, г. Гончаров как художник - то же
самое, что г. Срезневский как ученый; {7} первый творит для процесса
творчества, не заботясь о степени важности тех предметов, которые он
воспевает, не спрашивая себя о том, высекает ли он своим резцом великолепную
статую или вытачивает красивую безделушку для письменного стола богатого
барина; второй точно так же исследует для процесса исследования, не
спрашивая себя о том, стоит ли игра свечей и выйдет ли из его трудов
какой-нибудь осязательный результат. Обе эти личности, представители одного
типа, выработались под влиянием известных условий, сжились с ними и,
почислив вопросы жизни решенными вполне удовлетворительно, обратили
деятельность свою на шлифование подробностей, не имеющих даже относительной
важности. "Как, - спросит с негодованием мой читатель, - и "Обломов" -
шлифование подробностей?" Да, отвечу я с подобающею скромностью. -
"Обломов", как нравоописательный роман, не что иное, как шлифование
подробностей. Тип Обломова не создан Гончаровым; это повторение Бельтова,
Рудина и Бешметева; {8} но Бельтов, Рудин и Бешметев приведены в связь с
коренными свойствами и особенностями нашей зачинающейся циви
внимательного рассмотрения, а между тем приводятся от слова до слова
длиннейшие разговоры между Петром Ивановичем и Александром, между
Александром и Наденькою, Александром и Тафаевою и т. п. Это - ошибка, как
перед изображением самой жизни, так даже и перед личностью самого героя.
Положим, старшие родственники и любимые женщины имеют значительное влияние
на формирование характера и убеждений; но ведь все-таки формирует-то самая
жизнь, столкновение с ее дрязгами, с ее серыми, трудовыми сторонами; нам
любопытно видеть, как живут герои Гончарова, а он нам показывает, как они
резонерствуют о жизни или мечтают о ней, сидя рядом с героинями где-нибудь
под кустом сирени, в тенистой беседке. Это очень хорошо и трогательно, но
это не жизнь, а разве - крошечный уголок жизни. Конечно, таланту Гончарова
должно отдать полную дань удивления: он умеет удерживать нас на этом
крошечном уголке в продолжение целых сотен страниц, не давая нам ни на
минуту почувствовать скуку или утомление; он чарует нас простотою своего
языка и свежею полнотою своих картин; но если вы, по прочтении романа,
захотите отдать себе отчет в том, что вы вместе, с автором пережили,
передумали и перечувствовали, то у вас в итоге получится очень немного.
Гончаров открывает вам целый мир, но мир микроскопический; как вы приняли от
глаза микроскоп, так этот мир исчез, и капля воды, на которую вы смотрели,
представляется вам снова простою каплею. Если бы эта сила анализа, невольно
подумаете вы, была направлена не на мелочи, а на жизнь во всей ее широте, во
всем ее пестром разнообразии, - какие бы чудеса она могла произвести! - Эта
мысль ошибочна; кто останавливается на анализе мелочей, тот, стало быть, и
неспособен идти дальше и подниматься выше. Гончаров останется на анализе
мелочей потому, что у него нет побудительной причины перейти к чему-либо
другому; он холоден, его не волнуют и не возмущают крупные нелепости жизни;
микроскопический анализ удовлетворяет его потребности мыслить и творить; на
этом поприще он пожинает обильные лавры, - стало быть, о чем же еще
хлопотать, к чему еще стремиться? Словом, г. Гончаров как художник - то же
самое, что г. Срезневский как ученый; {7} первый творит для процесса
творчества, не заботясь о степени важности тех предметов, которые он
воспевает, не спрашивая себя о том, высекает ли он своим резцом великолепную
статую или вытачивает красивую безделушку для письменного стола богатого
барина; второй точно так же исследует для процесса исследования, не
спрашивая себя о том, стоит ли игра свечей и выйдет ли из его трудов
какой-нибудь осязательный результат. Обе эти личности, представители одного
типа, выработались под влиянием известных условий, сжились с ними и,
почислив вопросы жизни решенными вполне удовлетворительно, обратили
деятельность свою на шлифование подробностей, не имеющих даже относительной
важности. "Как, - спросит с негодованием мой читатель, - и "Обломов" -
шлифование подробностей?" Да, отвечу я с подобающею скромностью. -
"Обломов", как нравоописательный роман, не что иное, как шлифование
подробностей. Тип Обломова не создан Гончаровым; это повторение Бельтова,
Рудина и Бешметева; {8} но Бельтов, Рудин и Бешметев приведены в связь с
коренными свойствами и особенностями нашей зачинающейся циви