ть в
грубых семейных сценах и остается вдовою тогда, когда уже не знает, что
делать с своею свободою; третья - сестра Бешметева - посвящает жизнь свою
служению обязанности, живет для своих детей, терпит дурака-мужа,
полу-Ноздрева, полу-Манилова, и медленно хилеет, потому что с одною
обязанностью не проживешь жизни.
И это жизнь!.. Стоит ли заботиться о своем пропитании, поддерживать
свое здоровье, беречься простуды только для того, чтобы видеть, как день
сменяется ночью, как чередуются времена года, как подрастают одни люди и
стареются другие? Если жизнь не дает ни живого наслаждения, ни
занимательного труда, то зачем же жить? зачем пользоваться самосознанием,
когда сам не находишь для него цели и приложения? Странно! Этот вопрос
представляется сам собою, как только взглянешь на себя, как только отдашь
себе отчет в своем прошедшем, в настоящем и в предполагаемом будущем; между
тем из десяти знакомых вам личностей вряд ли одна будет в состоянии отвечать
на этот вопрос удовлетворительно, вряд ли одна сумеет представить причины и
оправдания своего бытия; сказать проще, редкий человек окажется довольным
своею судьбою, и между тем из этих недовольных редкий старается выйти из
своего положения и устроить свою жизнь так, как бы ему самому хотелось. Мы
опутаны разными связями и отношениями, мы стеснены разными соображениями, не
имеющими ничего общего с нашею свободною волею, но стеснены не фактически, а
нравственно; над нами в большей части случаев тяготеет не материальная сила,
a scrupule de conscience, {Беспокойство совести (франц.). - Ред.} и мы так
робки и слабы, что не можем сбросить с себя даже этого ничтожного
ограничения. Безличность, безгласность, инерция - куда ни поглядишь - так и
лезут в глаза; эти свойства в большей части случаев составляют основу
ненормального положения, начиная от чисто комического и кончая страшно
трагическим. Возьмите, с одной стороны, "Женитьбу" Гоголя, где безличность
воплощена в надворном советнике Подколесине, с другой стороны, "Тюфяк"
Писемского, где вы видите вынужденную безгласность со стороны Юлии Кураевой,
которую отец насильно выдает замуж за Бешметева. В первом случае вы от души
смеетесь, и если дадите себе труд вглядеться в личность Подколесина, то
просто назовете его колпаком, как не раз величает его услужливый приятель
Кочкарев. Во втором случае вам будет не до смеху; искреннее негодование и
глубокое сочувствие к оскорбляемой личности заговорит в вашей душе тогда,
когда вы прочтете, например, такого рода сцену: Юлия, проплакав целый день
после помолвки, к вечеру слегла в постель с сильною головною болью. Отец ее,
проездив целый день с Бешметевым за разными покупками, приводит его в
спальню своей дочери, показывая вид, что доставляет ей этим величайшее
удовольствие. Но этим еще не кончается дело.
- А что, голова болит? - Спрашивает он у дочери.
- Болит, папа.
- Хочешь, я тебе лекарство скажу?
- Скажите.
- Поцелуй жениха. Сейчас пройдет; не так ли, Павел Васильевич? "- Что
это, нэпа? - сказала Юлия. Павел покраснел.
- Непременно пройдет. Нуте-ка, Павел Васильевич, лечите невесту смелей.
Он взял Павла за руку и поднял со стула.
- Поцелуй, Юлия: с женихом-то и надобно целоваться.
Павел дрожал всем телом, да, кажется, и Юлии не слишком было легко
исполнит
грубых семейных сценах и остается вдовою тогда, когда уже не знает, что
делать с своею свободою; третья - сестра Бешметева - посвящает жизнь свою
служению обязанности, живет для своих детей, терпит дурака-мужа,
полу-Ноздрева, полу-Манилова, и медленно хилеет, потому что с одною
обязанностью не проживешь жизни.
И это жизнь!.. Стоит ли заботиться о своем пропитании, поддерживать
свое здоровье, беречься простуды только для того, чтобы видеть, как день
сменяется ночью, как чередуются времена года, как подрастают одни люди и
стареются другие? Если жизнь не дает ни живого наслаждения, ни
занимательного труда, то зачем же жить? зачем пользоваться самосознанием,
когда сам не находишь для него цели и приложения? Странно! Этот вопрос
представляется сам собою, как только взглянешь на себя, как только отдашь
себе отчет в своем прошедшем, в настоящем и в предполагаемом будущем; между
тем из десяти знакомых вам личностей вряд ли одна будет в состоянии отвечать
на этот вопрос удовлетворительно, вряд ли одна сумеет представить причины и
оправдания своего бытия; сказать проще, редкий человек окажется довольным
своею судьбою, и между тем из этих недовольных редкий старается выйти из
своего положения и устроить свою жизнь так, как бы ему самому хотелось. Мы
опутаны разными связями и отношениями, мы стеснены разными соображениями, не
имеющими ничего общего с нашею свободною волею, но стеснены не фактически, а
нравственно; над нами в большей части случаев тяготеет не материальная сила,
a scrupule de conscience, {Беспокойство совести (франц.). - Ред.} и мы так
робки и слабы, что не можем сбросить с себя даже этого ничтожного
ограничения. Безличность, безгласность, инерция - куда ни поглядишь - так и
лезут в глаза; эти свойства в большей части случаев составляют основу
ненормального положения, начиная от чисто комического и кончая страшно
трагическим. Возьмите, с одной стороны, "Женитьбу" Гоголя, где безличность
воплощена в надворном советнике Подколесине, с другой стороны, "Тюфяк"
Писемского, где вы видите вынужденную безгласность со стороны Юлии Кураевой,
которую отец насильно выдает замуж за Бешметева. В первом случае вы от души
смеетесь, и если дадите себе труд вглядеться в личность Подколесина, то
просто назовете его колпаком, как не раз величает его услужливый приятель
Кочкарев. Во втором случае вам будет не до смеху; искреннее негодование и
глубокое сочувствие к оскорбляемой личности заговорит в вашей душе тогда,
когда вы прочтете, например, такого рода сцену: Юлия, проплакав целый день
после помолвки, к вечеру слегла в постель с сильною головною болью. Отец ее,
проездив целый день с Бешметевым за разными покупками, приводит его в
спальню своей дочери, показывая вид, что доставляет ей этим величайшее
удовольствие. Но этим еще не кончается дело.
- А что, голова болит? - Спрашивает он у дочери.
- Болит, папа.
- Хочешь, я тебе лекарство скажу?
- Скажите.
- Поцелуй жениха. Сейчас пройдет; не так ли, Павел Васильевич? "- Что
это, нэпа? - сказала Юлия. Павел покраснел.
- Непременно пройдет. Нуте-ка, Павел Васильевич, лечите невесту смелей.
Он взял Павла за руку и поднял со стула.
- Поцелуй, Юлия: с женихом-то и надобно целоваться.
Павел дрожал всем телом, да, кажется, и Юлии не слишком было легко
исполнит