но
между тем наши отношения к тому, что заставляет нас страдать, существенно
изменяются; каждое новое поколение относится к своим бедствиям и страданиям
проще, смелее и практичнее, чем относилось предыдущее поколение. Вероятно,
ни один образованный человек не будет теперь жаловаться на свою судьбу и не
увидит наказания свыше в постигшей его неудаче; вероятно, ни одна порядочная
девушка не считает своею обязанностью в выборе мужа руководствоваться вкусом
дражайших родителей; наша личная свобода, конечно, стесняется общественным
Ред.} но по крайней мере мы уже потеряли веру в непреложность этих светских
законов и руководствуемся ими большею частью по силе привычки, потому что
недостает сил и энергии восстать в жизни против того, что наша мысль
признала стеснительным и нелепым. Все мы - большие прогрессисты в области
мысли; на словах мы доводим до геркулесовых столбов уважение наше к личности
человека; в жизни нам представляется, конечно, другая картина; наши
Уильберфорсы и Говарды часто являются поборниками произвольных законов
этикета, книжниками и фарисеями, или даже просто мандаринами и
столоначальниками. Но этим иногда забавным, а часто и очень печальным
противоречием между прогрессивным суждением и рутинным поступком смущаться
не следует; и то хорошо, что думать начинают по-человечески; вы не забудьте,
что эти человеческие мысли подхватывает на лету молодежь; эта молодежь не
умеет двоить свое существо, не умеет хитрить сама с собою и принимает за
чистую монету те слова, которые вы произносите в минуту увлечения и от
которых вы, может быть, завтра отречетесь вашими поступками. За поколением
людей много говорящих выдвигается незаметно поколение людей, делающих дело.
Pia desideria {Благие пожелания (лат.). - Ред.} мало-помалу перестают быть
неуловимыми мечтами. Всякому поступку предшествует размышление; отдельный
человек размышляет в продолжение нескольких минут или часов; общество
находится в раздумье целыми десятилетиями, и это время наружного бездействия
было бы несправедливо считать потерянным. Умственная зрелость наших отцов
идет нам на пользу, и хотя мы перерешаем по-своему большую часть решенных
ими вопросов, но перерешаем-то мы их именно потому, что их решения оказались
неудовлетворительными, избавляя нас, таким образом, от дорого стоящих
заблуждений.
II
Много ли мы подвинулись вперед с, того времени, как написан "Тюфяк"? С
тех пор прошло одиннадцать лет, {1} и много воды утекло. Открылись поезды по
Московской железной дороге, открылось пароходство по Волге, возникло
множество акционерных компаний, появилось в свет и упало множество журналов
и газет, взят Севастополь, заключен Парижский мир, поднят крестьянский
вопрос, родились воскресные школы, появились в университете женщины, {2} а
между тем, читая повесть Писемского, поневоле скажешь: знакомые все лица, да
и до такой степени знакомые, что всех их можно встретить в любой губернской
зале дворянского собрания, где так бесцветно, безжизненно и вяло. В этих
углах уходит много свежих сил на бессмысленные попытки подладиться под тон
окружающей среды; многие люди, слабые от природы, делаются совершенною
дрянью оттого, что не умеют быть самими собою и ни в чем не могут отделиться
от общего хора, поющего с чужого голоса. Этот хор следует моде в образе
мыслей, в политических убеждениях, в сем
между тем наши отношения к тому, что заставляет нас страдать, существенно
изменяются; каждое новое поколение относится к своим бедствиям и страданиям
проще, смелее и практичнее, чем относилось предыдущее поколение. Вероятно,
ни один образованный человек не будет теперь жаловаться на свою судьбу и не
увидит наказания свыше в постигшей его неудаче; вероятно, ни одна порядочная
девушка не считает своею обязанностью в выборе мужа руководствоваться вкусом
дражайших родителей; наша личная свобода, конечно, стесняется общественным
Ред.} но по крайней мере мы уже потеряли веру в непреложность этих светских
законов и руководствуемся ими большею частью по силе привычки, потому что
недостает сил и энергии восстать в жизни против того, что наша мысль
признала стеснительным и нелепым. Все мы - большие прогрессисты в области
мысли; на словах мы доводим до геркулесовых столбов уважение наше к личности
человека; в жизни нам представляется, конечно, другая картина; наши
Уильберфорсы и Говарды часто являются поборниками произвольных законов
этикета, книжниками и фарисеями, или даже просто мандаринами и
столоначальниками. Но этим иногда забавным, а часто и очень печальным
противоречием между прогрессивным суждением и рутинным поступком смущаться
не следует; и то хорошо, что думать начинают по-человечески; вы не забудьте,
что эти человеческие мысли подхватывает на лету молодежь; эта молодежь не
умеет двоить свое существо, не умеет хитрить сама с собою и принимает за
чистую монету те слова, которые вы произносите в минуту увлечения и от
которых вы, может быть, завтра отречетесь вашими поступками. За поколением
людей много говорящих выдвигается незаметно поколение людей, делающих дело.
Pia desideria {Благие пожелания (лат.). - Ред.} мало-помалу перестают быть
неуловимыми мечтами. Всякому поступку предшествует размышление; отдельный
человек размышляет в продолжение нескольких минут или часов; общество
находится в раздумье целыми десятилетиями, и это время наружного бездействия
было бы несправедливо считать потерянным. Умственная зрелость наших отцов
идет нам на пользу, и хотя мы перерешаем по-своему большую часть решенных
ими вопросов, но перерешаем-то мы их именно потому, что их решения оказались
неудовлетворительными, избавляя нас, таким образом, от дорого стоящих
заблуждений.
II
Много ли мы подвинулись вперед с, того времени, как написан "Тюфяк"? С
тех пор прошло одиннадцать лет, {1} и много воды утекло. Открылись поезды по
Московской железной дороге, открылось пароходство по Волге, возникло
множество акционерных компаний, появилось в свет и упало множество журналов
и газет, взят Севастополь, заключен Парижский мир, поднят крестьянский
вопрос, родились воскресные школы, появились в университете женщины, {2} а
между тем, читая повесть Писемского, поневоле скажешь: знакомые все лица, да
и до такой степени знакомые, что всех их можно встретить в любой губернской
зале дворянского собрания, где так бесцветно, безжизненно и вяло. В этих
углах уходит много свежих сил на бессмысленные попытки подладиться под тон
окружающей среды; многие люди, слабые от природы, делаются совершенною
дрянью оттого, что не умеют быть самими собою и ни в чем не могут отделиться
от общего хора, поющего с чужого голоса. Этот хор следует моде в образе
мыслей, в политических убеждениях, в сем