ученый критик всецело
посвящает себя статье г. Чернышевского. Статьи этой он, однако, не понимает.
Как и следует ожидать, он, как сотрудник "Отечественных записок",
останавливается на букве и не возвышается до идеи. "Г. Чернышевскому, -
говорит он, - захотелось доказать, что новым обществам не грозит той
катастрофы, которая разрушила древний мир". Помилуйте, г. Бестужев-Рюмин.
Чтобы доказывать такую штуку, надо быть Кифою Мокиевичем, {71} а не г.
Чернышевским. Кто же боится подобной катастрофы? Даже заклятые руссофилы
{72} перестали называть Запад гнилым и предрекать ему неминуемое разложение.
Как же это вошла в голову Чернышевского мысль доказывать то, против чего
никто не спорит, о чем даже никто (кроме Дюбуа-Гюшана разве) не говорит?
Статья Чернышевского вызвана книгою Гизо, появившеюся в русском переводе;
{73} в этой статье г. Чернышевский восстает против исторического мистицизма
и исторического фразерства, которые можно заметить даже у такого строгого
мыслителя, как Гизо. Большинство историков, в том числе и доктринер Гизо,
говорят, что древний мир _должен_ был пасть; что его опрокинула не стихийная
сила, не германцы, а внутренняя необходимость. Германцы являются какими-то
charges d'affaires {Поверенные в делах (франц.). - Ред.} исторического
промысла, являются потому, что понадобились живые соки в историческом
организме. Словом, эти историки видят в цепи событий общую разумную идею. Г.
Чернышевский смотрит на вещи проще и хладнокровнее. Он говорит, что за
классическою цивилизациею наступило варварство не потому, что так было
необходимо, а потому, что так случилось. Классический мир погиб оттого, что
его буквально задавили варвары. Не будь варваров, он бы жил до сих пор и,
наверно, выработал бы себе и новые идеи, и новые стремления, и новые бытовые
формы. Против этого возражать мудрено. Как же бы в самом деле погибла
классическая цивилизация, если бы никто не разорял городов, не жег книг и не
бил людей? Положим, пролетариат бы с каждым годом увеличивался, - что ж из
этого? Если вы слишком натянете струну - она лопнет. Если голодный народ
дойдет до крайней степени страдания - он взбунтуется. {74} Так или иначе
произойдет переворот; оппозиция сделается правительством, и пойдут новые
порядки. Как бы ни было тяжело жить, а не могли же все жители Рима
разбежаться в леса, уничтожить свои жилища и превратиться в полудиких. Все
эти события, обозначающие собою падение цивилизации, возможны только при
напоре грубой материальной силы, т. е. опять-таки при нашествии варваров
или, что почти то же самое, при геологическом перевороте. Стало быть,
основная мысль г. Чернышевского остается верною: не будь варваров, не было
бы и падения древней цивилизации. Внутренней необходимости падения не было.
Но, доказывая верную мысль, г. Чернышевский, как с ним часто бывает, заходит
слишком далеко и впадает в парадокс. Он начинает утверждать, что общество не
бывает ни молодым, ни зрелым, ни старым, что изменяются и старятся только
отдельные люди и что на место 20-летнего Петра выдвигается 20-летний Иван,
потом 20-летний Андрей, обладающий тою же свежестью сил и теми же юношескими
стремлениями; какими в свое время обладали состарившиеся Иван и Петр.
Парадоксальное положение это опровергается двумя-тремя простыми вопросами:
г. Чернышевский, неужели вы думаете воспитать
посвящает себя статье г. Чернышевского. Статьи этой он, однако, не понимает.
Как и следует ожидать, он, как сотрудник "Отечественных записок",
останавливается на букве и не возвышается до идеи. "Г. Чернышевскому, -
говорит он, - захотелось доказать, что новым обществам не грозит той
катастрофы, которая разрушила древний мир". Помилуйте, г. Бестужев-Рюмин.
Чтобы доказывать такую штуку, надо быть Кифою Мокиевичем, {71} а не г.
Чернышевским. Кто же боится подобной катастрофы? Даже заклятые руссофилы
{72} перестали называть Запад гнилым и предрекать ему неминуемое разложение.
Как же это вошла в голову Чернышевского мысль доказывать то, против чего
никто не спорит, о чем даже никто (кроме Дюбуа-Гюшана разве) не говорит?
Статья Чернышевского вызвана книгою Гизо, появившеюся в русском переводе;
{73} в этой статье г. Чернышевский восстает против исторического мистицизма
и исторического фразерства, которые можно заметить даже у такого строгого
мыслителя, как Гизо. Большинство историков, в том числе и доктринер Гизо,
говорят, что древний мир _должен_ был пасть; что его опрокинула не стихийная
сила, не германцы, а внутренняя необходимость. Германцы являются какими-то
charges d'affaires {Поверенные в делах (франц.). - Ред.} исторического
промысла, являются потому, что понадобились живые соки в историческом
организме. Словом, эти историки видят в цепи событий общую разумную идею. Г.
Чернышевский смотрит на вещи проще и хладнокровнее. Он говорит, что за
классическою цивилизациею наступило варварство не потому, что так было
необходимо, а потому, что так случилось. Классический мир погиб оттого, что
его буквально задавили варвары. Не будь варваров, он бы жил до сих пор и,
наверно, выработал бы себе и новые идеи, и новые стремления, и новые бытовые
формы. Против этого возражать мудрено. Как же бы в самом деле погибла
классическая цивилизация, если бы никто не разорял городов, не жег книг и не
бил людей? Положим, пролетариат бы с каждым годом увеличивался, - что ж из
этого? Если вы слишком натянете струну - она лопнет. Если голодный народ
дойдет до крайней степени страдания - он взбунтуется. {74} Так или иначе
произойдет переворот; оппозиция сделается правительством, и пойдут новые
порядки. Как бы ни было тяжело жить, а не могли же все жители Рима
разбежаться в леса, уничтожить свои жилища и превратиться в полудиких. Все
эти события, обозначающие собою падение цивилизации, возможны только при
напоре грубой материальной силы, т. е. опять-таки при нашествии варваров
или, что почти то же самое, при геологическом перевороте. Стало быть,
основная мысль г. Чернышевского остается верною: не будь варваров, не было
бы и падения древней цивилизации. Внутренней необходимости падения не было.
Но, доказывая верную мысль, г. Чернышевский, как с ним часто бывает, заходит
слишком далеко и впадает в парадокс. Он начинает утверждать, что общество не
бывает ни молодым, ни зрелым, ни старым, что изменяются и старятся только
отдельные люди и что на место 20-летнего Петра выдвигается 20-летний Иван,
потом 20-летний Андрей, обладающий тою же свежестью сил и теми же юношескими
стремлениями; какими в свое время обладали состарившиеся Иван и Петр.
Парадоксальное положение это опровергается двумя-тремя простыми вопросами:
г. Чернышевский, неужели вы думаете воспитать