быть. Так зачем же ставить идеал
необходимым условием развития?
Приведенные выписки показывают ясно, что г. Лавров склоняется к такому
миросозерцанию, которое существенно отличается от мыслей, высказанных мною
на предыдущих страницах. Я все основываю на непосредственном чувстве; г.
Лавров строит все на размышлении и на системе; я требую от философии
осязательных результатов; г. Лавров довольствуется бесцельным движением
мысля в сфере формальной логики. Я считаю очевидность полнейшим и
единственным ручательством действительности; г. Лавров придает важное
значение диалектическим доказательствам, спрашивает о сущности вещей и
говорит, что она непостижима, следовательно, предполагает, что она
существует как-то независимо от явления. В области нравственной философии
взгляды наши почти диаметрально противоположны. Г. Лавров требует идеала и
цели жизни вне ее процесса; я вижу в жизни только процесс и устраняю цель и
идеал; г. Лавров останавливается перед аскетом с особенным уважением; я даю
себе право пожалеть об аскете, как пожалел бы о слепом, о безруком или о
сумасшедшем. Г. Лавров видит в человечности какой-то сложный продукт разных
нравственных специй и ингредиентов; я полагаю, что полнейшее проявление
человечности возможно только в цельной личности, развившейся совершенно
безыскусственно и самостоятельно, не сдавленной служением разным идеалам, не
потратившей сил на борьбу с собою.
Я говорил, что, по моему мнению, критику лучше всего высказывать _свой_
взгляд на вещи, делиться с читателями _своим_ личным впечатлением; я так и
сделал в отношении к г. Лаврову. Я поставил рядом с его воззрениями мои
воззрения и предоставляю читателям полнейшую свободу выбрать те или другие
или отвергнуть и те и другие. Я не старался убеждать в верности моих мыслей,
не задавал себе задачи во что бы то ни стало поставить читателя на мою точку
зрения. Умственная и нравственная пропаганда есть до некоторой степени
посягательство на чужую свободу. Мне бы хотелось не заставить читателя
согласиться со мною, а вызвать самодеятельность его мысли и подать ему повод
к самостоятельному обсуждению затронутых мною вопросов. В моей статье,
наверное, встретится много ошибок, много поверхностных взглядов; но это в
сущности нисколько не мешает делу; если мои ошибки заметит сам читатель, это
будет уже самодеятельное движение мысли; если они будут указаны ему
каким-нибудь рецензентом, это опять-таки будет очень полезно; du choc des
opinions jaillit la verite, {Из столкновения мнений рождается истина
(франц.). - Ред.} - говорят французы, и читатель, присутствуя при споре,
будет сам рассуждать и вдумываться. Смею льстить себя одной надеждой: если
бы статья моя вызвала какое-нибудь опровержение, то спор стал бы вертеться в
кругу действительных и жизненных явлений и не перешел бы в схоластическое
_словопрение_. Я обсуживал явления нашей критики, руководствуясь голосом
простого здравого смысла, и надеюсь, что если мне будут возражать, то
возражения эти будут вытекать из того же источника и не будут сопровождаться
непонятными для публики ссылками на авторитеты Канта, Гегеля и других.
Говоря о нашей философской литературе, я упомянул только о статьях г.
Лаврова и считаю совершенно лишним обсуживать гг. Страхова и Эдельсона; эти
явления так бледны и чахлы, что об них не ст
необходимым условием развития?
Приведенные выписки показывают ясно, что г. Лавров склоняется к такому
миросозерцанию, которое существенно отличается от мыслей, высказанных мною
на предыдущих страницах. Я все основываю на непосредственном чувстве; г.
Лавров строит все на размышлении и на системе; я требую от философии
осязательных результатов; г. Лавров довольствуется бесцельным движением
мысля в сфере формальной логики. Я считаю очевидность полнейшим и
единственным ручательством действительности; г. Лавров придает важное
значение диалектическим доказательствам, спрашивает о сущности вещей и
говорит, что она непостижима, следовательно, предполагает, что она
существует как-то независимо от явления. В области нравственной философии
взгляды наши почти диаметрально противоположны. Г. Лавров требует идеала и
цели жизни вне ее процесса; я вижу в жизни только процесс и устраняю цель и
идеал; г. Лавров останавливается перед аскетом с особенным уважением; я даю
себе право пожалеть об аскете, как пожалел бы о слепом, о безруком или о
сумасшедшем. Г. Лавров видит в человечности какой-то сложный продукт разных
нравственных специй и ингредиентов; я полагаю, что полнейшее проявление
человечности возможно только в цельной личности, развившейся совершенно
безыскусственно и самостоятельно, не сдавленной служением разным идеалам, не
потратившей сил на борьбу с собою.
Я говорил, что, по моему мнению, критику лучше всего высказывать _свой_
взгляд на вещи, делиться с читателями _своим_ личным впечатлением; я так и
сделал в отношении к г. Лаврову. Я поставил рядом с его воззрениями мои
воззрения и предоставляю читателям полнейшую свободу выбрать те или другие
или отвергнуть и те и другие. Я не старался убеждать в верности моих мыслей,
не задавал себе задачи во что бы то ни стало поставить читателя на мою точку
зрения. Умственная и нравственная пропаганда есть до некоторой степени
посягательство на чужую свободу. Мне бы хотелось не заставить читателя
согласиться со мною, а вызвать самодеятельность его мысли и подать ему повод
к самостоятельному обсуждению затронутых мною вопросов. В моей статье,
наверное, встретится много ошибок, много поверхностных взглядов; но это в
сущности нисколько не мешает делу; если мои ошибки заметит сам читатель, это
будет уже самодеятельное движение мысли; если они будут указаны ему
каким-нибудь рецензентом, это опять-таки будет очень полезно; du choc des
opinions jaillit la verite, {Из столкновения мнений рождается истина
(франц.). - Ред.} - говорят французы, и читатель, присутствуя при споре,
будет сам рассуждать и вдумываться. Смею льстить себя одной надеждой: если
бы статья моя вызвала какое-нибудь опровержение, то спор стал бы вертеться в
кругу действительных и жизненных явлений и не перешел бы в схоластическое
_словопрение_. Я обсуживал явления нашей критики, руководствуясь голосом
простого здравого смысла, и надеюсь, что если мне будут возражать, то
возражения эти будут вытекать из того же источника и не будут сопровождаться
непонятными для публики ссылками на авторитеты Канта, Гегеля и других.
Говоря о нашей философской литературе, я упомянул только о статьях г.
Лаврова и считаю совершенно лишним обсуживать гг. Страхова и Эдельсона; эти
явления так бледны и чахлы, что об них не ст