а на
человека вообще и на язык в особенности. Известный молодой ученый Штейнталь,
комментировавший Вильгельма Гумбольдта в замечательной брошюре "Языкознание
В. Гумбольдта и философия Гегеля", откровенно сознается в том, что
умозрительная философия сама по себе существовать не может, что она должна
слиться с опытом и из него черпать все свои силы; он понимает философию
только как осмысление всякого знания и вне области видимых единичных явлений
не видит возможности знания и мышления.
Не забудьте, что это голос из противоположного лагеря, голое со стороны
гуманистов, {36} - людей, не привыкших обращаться с микроскопом и с
анатомическим ножом и по самому роду своих занятий расположенных искать
высших причин и двигательных сил; если эти люди сходятся в своих идеях с
натуралистами, то это доказывает, что доводы последних действительно имеют
за себя неотразимую силу истины. Признание Штейнталя далеко не
представляется нам единичным фактом, исключением из общего правила. Вот,
например, что говорит Гайм в своем предисловии к лекциям о философии Гегеля
("Гегель и его время", стр. 9): "Есть души, которые никак не в состоянии
обойтись без так называемых Бэконом idola theatri {"Призраки театра" (лат.);
по Бэкону - заблуждения, возникающие под влиянием ложных теорий. - Ред.} и
потому постоянно будут страшиться скачка через широкий ров, отделяющий
метафизическое от чисто исторически-человеческого. К числу таких людей
принадлежат те, которые точку опоры ищут не в самих себе, но над собой и вне
себя". Далее (стр. И): "Господствующее в наше время удаление от занятий
философиею и все более и более возрастающая самостоятельность исторической
науки и естествоведения должны пользоваться, как всякий согласится, по
крайней мере теми же правами, как и всякий другой факт".
Из этих слов Штейнталя и Гайма можно, кажется, вывести заключение, что
умозрительная философия упала в общественном мнении ученого мира и что
падение это признано даже теми людьми, которые ex officio, как ученики
Гегеля и люди, занимающиеся философиею, должны были отстаивать ее права на
существование. Посмотрим теперь в беглом очерке, как отнеслась к этим
современным явлениям и вопросам наша критика и ученая литература.
X
Прилично писать о философии для нас дело новое; семинарская философия
существует уже давно, но она, к счастью, не находит себе читателей и
ценителей вне пределов известной касты. Мертвая доктрина г. Новицкого и
составителя "Философского лексикона" {37} ни для кого не может быть опасна.
Она не от мира сего, и мир ее не поймет. Эти дряхлые явления могут быть
смело пропущены критикою и оставлены без всякого внимания публикой. Можно
сказать, что г. Антонович в своей рецензии "Философского лексикона" {38}
("Современник", 1861, февраль) сражается с ветряными мельницами; было бы
гораздо проще предложить читателям две-три выписки из этого произведения;
читатели сразу поняли бы, в чем дело, и, вероятно, потеряли бы всякое
желание платить деньги за философский лексикон такого сорта; бороться с
идеями "Философского лексикона" недостойно развитого человека, да и просто
не стоит, потому что эти идеи ни для кого не опасны уже по той допотопной
форме, в которую они облечены; нужно было просто предохранить публику от
бесполезных расходов, а эта цель могла быть
человека вообще и на язык в особенности. Известный молодой ученый Штейнталь,
комментировавший Вильгельма Гумбольдта в замечательной брошюре "Языкознание
В. Гумбольдта и философия Гегеля", откровенно сознается в том, что
умозрительная философия сама по себе существовать не может, что она должна
слиться с опытом и из него черпать все свои силы; он понимает философию
только как осмысление всякого знания и вне области видимых единичных явлений
не видит возможности знания и мышления.
Не забудьте, что это голос из противоположного лагеря, голое со стороны
гуманистов, {36} - людей, не привыкших обращаться с микроскопом и с
анатомическим ножом и по самому роду своих занятий расположенных искать
высших причин и двигательных сил; если эти люди сходятся в своих идеях с
натуралистами, то это доказывает, что доводы последних действительно имеют
за себя неотразимую силу истины. Признание Штейнталя далеко не
представляется нам единичным фактом, исключением из общего правила. Вот,
например, что говорит Гайм в своем предисловии к лекциям о философии Гегеля
("Гегель и его время", стр. 9): "Есть души, которые никак не в состоянии
обойтись без так называемых Бэконом idola theatri {"Призраки театра" (лат.);
по Бэкону - заблуждения, возникающие под влиянием ложных теорий. - Ред.} и
потому постоянно будут страшиться скачка через широкий ров, отделяющий
метафизическое от чисто исторически-человеческого. К числу таких людей
принадлежат те, которые точку опоры ищут не в самих себе, но над собой и вне
себя". Далее (стр. И): "Господствующее в наше время удаление от занятий
философиею и все более и более возрастающая самостоятельность исторической
науки и естествоведения должны пользоваться, как всякий согласится, по
крайней мере теми же правами, как и всякий другой факт".
Из этих слов Штейнталя и Гайма можно, кажется, вывести заключение, что
умозрительная философия упала в общественном мнении ученого мира и что
падение это признано даже теми людьми, которые ex officio, как ученики
Гегеля и люди, занимающиеся философиею, должны были отстаивать ее права на
существование. Посмотрим теперь в беглом очерке, как отнеслась к этим
современным явлениям и вопросам наша критика и ученая литература.
X
Прилично писать о философии для нас дело новое; семинарская философия
существует уже давно, но она, к счастью, не находит себе читателей и
ценителей вне пределов известной касты. Мертвая доктрина г. Новицкого и
составителя "Философского лексикона" {37} ни для кого не может быть опасна.
Она не от мира сего, и мир ее не поймет. Эти дряхлые явления могут быть
смело пропущены критикою и оставлены без всякого внимания публикой. Можно
сказать, что г. Антонович в своей рецензии "Философского лексикона" {38}
("Современник", 1861, февраль) сражается с ветряными мельницами; было бы
гораздо проще предложить читателям две-три выписки из этого произведения;
читатели сразу поняли бы, в чем дело, и, вероятно, потеряли бы всякое
желание платить деньги за философский лексикон такого сорта; бороться с
идеями "Философского лексикона" недостойно развитого человека, да и просто
не стоит, потому что эти идеи ни для кого не опасны уже по той допотопной
форме, в которую они облечены; нужно было просто предохранить публику от
бесполезных расходов, а эта цель могла быть