по
начертанному плану воссоздать в воображении все здание. К сожалению, наша
критика не высказала до сих пор этих идей и относилась к эгоизму как к
пороку, а в фокусах и подвигах самопожертвования видела высокую добродетель.
До сих пор, касаясь философии жизни, она считает идеал совершенною
необходимостью и в стремлении к идеалу, в сознании долга видит самые живые
стороны человеческой личности и деятельности. Стремление к наслаждению она
называет свойством чисто животным, но допускает однако, что из этого же
источника может развиться благородное и высокое стремление к
самосовершенствованию. Система глубоко вкоренилась в нашу нравственную
философию и хозяйничает в области человеческих мыслей и чувств, не обращая
никакого внимания на самого хозяина. Теоретикам нет дела до того, что есть в
наличности; они говорят: так должно быть, поворачивают все вверх дном и
утешаются тем, что внесли симметрию и систему в живой мир явлений. Кто хоть
понаслышке знаком с философиею истории Гегеля, тот знает, до каких
поразительных крайностей может довести даже очень умного человека мания
всюду соваться с законами и всюду вносить симметрию. Если вы читали в
"Отечественных записках" прошлого года прекрасную статью г. Вагнера "Природа
и Мильн-Эдвардс", {34} то вы могли убедиться в том, что в сфере естественных
наук рьяное систематизирование ведет к поразительным и осязательным
нелепостям. Внесенная в область человеческой нравственности, система не
ведет к таким явным нелепостям только потому, что мы привыкли смотреть на
вещи ее глазами; мы живем и развиваемся под влиянием искусственной системы
нравственности; эта система давит нас с колыбели, и потому мы совершенно
привыкаем к этому давлению; мы разделяем этот гнет системы со всем
образованным миром и потому, не видя пределов своей клетки, считаем себя
нравственно свободными. Но, оставаясь для нас незаметным, это умственное и
нравственное рабство медленным ядом отравляет нашу жизнь; мы умышленно
раздваиваем свое существо, наблюдаем за собою, как за опасным врагом, хитрим
перед собою и ловим себя в хитрости, боремся с собою, побеждаем себя,
находим в себе животные инстинкты и ополчаемся на них силою мысли; вся эта
глупая комедия кончается тем, что перед смертью мы, подобно римскому
императору Августу, можем спросить у окружающих людей: "Хорошо ли я сыграл
свою роль?" Нечего сказать! Приятное и достойное препровождение времени!
Поневоле вспомнишь слова Нестора: "Никто же их не биша, сами ся мучиху".
{35}
IX
Материализм сражается только против теории; в практической жизни мы все
материалисты и все идем в разлад с нашими теориями; вся разница между
идеалистом и материалистом в практической жизни заключается в том, что
первому идеал служит вечным упреком и постоянным кошмаром, а последний
чувствует себя свободным и правым, когда никому не делает фактического зла.
Предположим, что вы в теории крайний идеалист, вы садитесь за письменный
стол и ищете начатую вами работу; вы осматриваетесь кругом, шарите по разным
углам, и если ваша тетрадь или книга не попадется вам на глаза или под руки,
то вы заключаете, что ее нет, и отправляетесь искать в другое место, хотя бы
ваше сознание говорило вам, что вы положили ее именно на письменный стол.
Если вы берете в рот глоток чаю и он оказывается б
начертанному плану воссоздать в воображении все здание. К сожалению, наша
критика не высказала до сих пор этих идей и относилась к эгоизму как к
пороку, а в фокусах и подвигах самопожертвования видела высокую добродетель.
До сих пор, касаясь философии жизни, она считает идеал совершенною
необходимостью и в стремлении к идеалу, в сознании долга видит самые живые
стороны человеческой личности и деятельности. Стремление к наслаждению она
называет свойством чисто животным, но допускает однако, что из этого же
источника может развиться благородное и высокое стремление к
самосовершенствованию. Система глубоко вкоренилась в нашу нравственную
философию и хозяйничает в области человеческих мыслей и чувств, не обращая
никакого внимания на самого хозяина. Теоретикам нет дела до того, что есть в
наличности; они говорят: так должно быть, поворачивают все вверх дном и
утешаются тем, что внесли симметрию и систему в живой мир явлений. Кто хоть
понаслышке знаком с философиею истории Гегеля, тот знает, до каких
поразительных крайностей может довести даже очень умного человека мания
всюду соваться с законами и всюду вносить симметрию. Если вы читали в
"Отечественных записках" прошлого года прекрасную статью г. Вагнера "Природа
и Мильн-Эдвардс", {34} то вы могли убедиться в том, что в сфере естественных
наук рьяное систематизирование ведет к поразительным и осязательным
нелепостям. Внесенная в область человеческой нравственности, система не
ведет к таким явным нелепостям только потому, что мы привыкли смотреть на
вещи ее глазами; мы живем и развиваемся под влиянием искусственной системы
нравственности; эта система давит нас с колыбели, и потому мы совершенно
привыкаем к этому давлению; мы разделяем этот гнет системы со всем
образованным миром и потому, не видя пределов своей клетки, считаем себя
нравственно свободными. Но, оставаясь для нас незаметным, это умственное и
нравственное рабство медленным ядом отравляет нашу жизнь; мы умышленно
раздваиваем свое существо, наблюдаем за собою, как за опасным врагом, хитрим
перед собою и ловим себя в хитрости, боремся с собою, побеждаем себя,
находим в себе животные инстинкты и ополчаемся на них силою мысли; вся эта
глупая комедия кончается тем, что перед смертью мы, подобно римскому
императору Августу, можем спросить у окружающих людей: "Хорошо ли я сыграл
свою роль?" Нечего сказать! Приятное и достойное препровождение времени!
Поневоле вспомнишь слова Нестора: "Никто же их не биша, сами ся мучиху".
{35}
IX
Материализм сражается только против теории; в практической жизни мы все
материалисты и все идем в разлад с нашими теориями; вся разница между
идеалистом и материалистом в практической жизни заключается в том, что
первому идеал служит вечным упреком и постоянным кошмаром, а последний
чувствует себя свободным и правым, когда никому не делает фактического зла.
Предположим, что вы в теории крайний идеалист, вы садитесь за письменный
стол и ищете начатую вами работу; вы осматриваетесь кругом, шарите по разным
углам, и если ваша тетрадь или книга не попадется вам на глаза или под руки,
то вы заключаете, что ее нет, и отправляетесь искать в другое место, хотя бы
ваше сознание говорило вам, что вы положили ее именно на письменный стол.
Если вы берете в рот глоток чаю и он оказывается б