груди действительно раздраженного человека; она поняла бы,
следовательно, что сердиться на художника за отсутствие подобных криков -
значит посягать на его личную свободу и заставлять человека плакать или
смеяться, когда ему не грустно или не смешно. Что же касается до
обличительного мусора, завалившего наши журналы 1857 и 1858 годов, {30} то
обе стороны хорошо бы сделали, если бы совершенно не спорили о нем. Мусор -
явление неизбежное, и никакое направление литературы его не уничтожит; если
же выбирать из двух зол лучшее, то, конечно, можно выбрать обличительный
род, который хоть не изображает жизни, но по крайней мере рассказывает о
ней. Замечательно, что до сих пор состязание двух направлений нашей критики
не прекратилось или не забыто. Г.-бов {31} до наших времен в начале каждой
статьи прохаживается насчет эстетической критики, а г. Григорьев оплакивает
падение истинной поэзии, видит в Тургеневе последнего могикана чистого
искусства и даже в последней, очень туманной статье своей "Об идеализме и
реализме" {32} ("Светоч", 1861, апрель) является робким ходатаем идеализма,
который, по его мнению, воплотился в Тургеневе. - Обе стороны, т. е.
критики, старающиеся запрячь поэзию в воз, и критики, стремящиеся к
беспредельности и к вечной' красоте, спорят между собою, делают друг на
друга колкие намеки, обижаются ими, отвечают на них упреками, - и хоть бы
один раз, на досуге, они подумали: "Из чего мы хлопочем? Кого интересуют
наши кровавые споры? Зачем и на что мы тратим энергию? На кого наши слова
будут иметь влияние?" Да, господа, Крылов не умрет, и его басня "Муха и
дорожные" не раз найдет себе приложение.
VIII
Наше время решительно не благоприятствует развитию теорий. Народ хитрее
стал, как выражаются наши мужики, - и ни на какую штуку не ловится. Ум наш
требует фактов, доказательств; фраза нас не отуманит, и в самом блестящем и
стройном создании фантазии мы подметим слабость основания и произвольность
выводов. Фанатическое увлечение идеею и принципом вообще, сколько мне
кажется, не в характере русского народа. Здравый смысл и значительная доля
юмора и скептицизма составляют, мне кажется, самое заметное свойство чисто
русского ума; мы более склоняемся к Гамлету, чем к Дон-Кихоту; нам мало
понятны энтузиазм и мистицизм страстного адепта. На этом основании мне
кажется, что ни одна философия в мире не привьется к русскому уму так прочно
и так легко, как современный, здоровый и свежий материализм. Диалектика,
фразерство, споры на словах и из-за слов совершенно чужды этому простому
учению. До фраз мы, конечно, большие охотники, но нас в этом случае занимает
процесс фразерства, а не сущность той мысли, которая составляет предмет
рассуждения или спора. Русские люди способны спорить о какой-нибудь высокой
материи битых шесть часов и потом, когда пересохнет горло и охрипнет голос,
отнестись к предмету спора с самою добродушною улыбкою, которая покажет
ясно, что в сущности горячившемуся господину было очень мало дела до того, о
чем он кричал. Эта черта нашего характера привела бы в отчаяние
добросовестного немца, а в сущности это пресимпатичная черта. Фанатизм
подчас бывает хорош как исторический двигатель, но в повседневной жизни он
может повести к значительным неудобствам. Хорошая доза скептицизма всегда
вернее пронесет вас между р
следовательно, что сердиться на художника за отсутствие подобных криков -
значит посягать на его личную свободу и заставлять человека плакать или
смеяться, когда ему не грустно или не смешно. Что же касается до
обличительного мусора, завалившего наши журналы 1857 и 1858 годов, {30} то
обе стороны хорошо бы сделали, если бы совершенно не спорили о нем. Мусор -
явление неизбежное, и никакое направление литературы его не уничтожит; если
же выбирать из двух зол лучшее, то, конечно, можно выбрать обличительный
род, который хоть не изображает жизни, но по крайней мере рассказывает о
ней. Замечательно, что до сих пор состязание двух направлений нашей критики
не прекратилось или не забыто. Г.-бов {31} до наших времен в начале каждой
статьи прохаживается насчет эстетической критики, а г. Григорьев оплакивает
падение истинной поэзии, видит в Тургеневе последнего могикана чистого
искусства и даже в последней, очень туманной статье своей "Об идеализме и
реализме" {32} ("Светоч", 1861, апрель) является робким ходатаем идеализма,
который, по его мнению, воплотился в Тургеневе. - Обе стороны, т. е.
критики, старающиеся запрячь поэзию в воз, и критики, стремящиеся к
беспредельности и к вечной' красоте, спорят между собою, делают друг на
друга колкие намеки, обижаются ими, отвечают на них упреками, - и хоть бы
один раз, на досуге, они подумали: "Из чего мы хлопочем? Кого интересуют
наши кровавые споры? Зачем и на что мы тратим энергию? На кого наши слова
будут иметь влияние?" Да, господа, Крылов не умрет, и его басня "Муха и
дорожные" не раз найдет себе приложение.
VIII
Наше время решительно не благоприятствует развитию теорий. Народ хитрее
стал, как выражаются наши мужики, - и ни на какую штуку не ловится. Ум наш
требует фактов, доказательств; фраза нас не отуманит, и в самом блестящем и
стройном создании фантазии мы подметим слабость основания и произвольность
выводов. Фанатическое увлечение идеею и принципом вообще, сколько мне
кажется, не в характере русского народа. Здравый смысл и значительная доля
юмора и скептицизма составляют, мне кажется, самое заметное свойство чисто
русского ума; мы более склоняемся к Гамлету, чем к Дон-Кихоту; нам мало
понятны энтузиазм и мистицизм страстного адепта. На этом основании мне
кажется, что ни одна философия в мире не привьется к русскому уму так прочно
и так легко, как современный, здоровый и свежий материализм. Диалектика,
фразерство, споры на словах и из-за слов совершенно чужды этому простому
учению. До фраз мы, конечно, большие охотники, но нас в этом случае занимает
процесс фразерства, а не сущность той мысли, которая составляет предмет
рассуждения или спора. Русские люди способны спорить о какой-нибудь высокой
материи битых шесть часов и потом, когда пересохнет горло и охрипнет голос,
отнестись к предмету спора с самою добродушною улыбкою, которая покажет
ясно, что в сущности горячившемуся господину было очень мало дела до того, о
чем он кричал. Эта черта нашего характера привела бы в отчаяние
добросовестного немца, а в сущности это пресимпатичная черта. Фанатизм
подчас бывает хорош как исторический двигатель, но в повседневной жизни он
может повести к значительным неудобствам. Хорошая доза скептицизма всегда
вернее пронесет вас между р