азными подводными камнями жизни и литературы.
Эгоистические убеждения, положенные на подкладку мягкой и добродушной
натуры, сделают вас счастливым человеком, не тяжелым для других и приятным
для самого себя. Жизненные переделки достанутся легко; разочарование будет
невозможно, потому что не будет очарования; падения будут легкие, потому что
вы не будете взбираться на недосягаемую высоту идеала; жизнь будет не
трудом, а наслаждением, занимательною книгою, в которой каждая страница
отличается от предыдущей и представляет свой оригинальный интерес. Не
стесняя других непрошенными заботами, вы сами не будете требовать от них ни
подвигов, ни жертв; вы будете давать им то, к чему влечет живое чувство, и с
благодарностью, или, вернее, с добрым чувством, будете принимать то, что они
добровольно будут вам приносить. Если бы все в строгом смысле были эгоистами
по убеждениям, т. е. заботились только о себе и повиновались бы одному
влечению чувства, не создавая себе искусственных понятий идеала и долга и не
вмешиваясь в чужие дела, то, право, тогда привольнее было бы жить на белом
свете, нежели теперь, когда о вас заботятся чуть не с колыбели сотни людей,
которых вы почти не знаете и которые вас знают не как личность, а как
единицу, как члена известного общества, как неделимое, {33} носящее то или
другое фамильное прозвище. Возможность такого порядка вещей представляет,
конечно, неосуществимую мечту, но почему же не отнестись добродушно к мечте,
которая не ведет за собою вредных последствий и не переходит в мономанию.
Мир мечты может тоже сделаться обильным источником наслаждения, но этим
источником надо воспользоваться с крайнею осторожностью. Самый крайний
материалист не отвергнет возможности наслаждаться игрою своей фантазии или
следить за игрою фантазии другого человека. В первом случае на первом
процессе основан процесс поэтического творчества; на втором - процесс чтения
поэтических произведений. Но, с другой стороны, самый необузданный идеализм
происходил именно от того, что элемент фантазии получал слишком много
простора и разыгрывался в чужой области, в области мысли, в сфере научного
исследования. Пока я сознаю, что вызванные мною образы принадлежат только
моему воображению, до тех пор я тешусь ими, я властвую над ними и волен
избавиться от них, когда захочу. Но как только яркость вызванных образов
ослепила меня, как только я забыл свою власть над ними, так эта власть и
пропала; образы переходят в призраки и живут помимо моей воли, живут своею
жизнью, давят меня как кошмар, оказывают на меня влияние, господствуют надо
мною, внушают мне страх, приводят меня в напряженное состояние. Так,
например, пелазг создавал свою первобытную религию и падал во прах перед
созданием собственной мысли. Галлюцинация его была ослепительно ярка;
критика была слишком слаба, чтобы разрушить мечту; борьба между призраком и
человеком была неровная, и человек склонял голову и чувствовал себя
подавленным, пригнутым к земле...
Шутить с мечтой опасно; разбитая мечта может составить несчастие жизни;
гоняясь за мечтою, можно прозевать жизнь или в порыве безумного
воодушевления принести ее в жертву. У так называемых положительных людей
мечта принимает формы более солидные и превращается в условный идеал,
наследованный от предков и носящийся перед целым сослови
Эгоистические убеждения, положенные на подкладку мягкой и добродушной
натуры, сделают вас счастливым человеком, не тяжелым для других и приятным
для самого себя. Жизненные переделки достанутся легко; разочарование будет
невозможно, потому что не будет очарования; падения будут легкие, потому что
вы не будете взбираться на недосягаемую высоту идеала; жизнь будет не
трудом, а наслаждением, занимательною книгою, в которой каждая страница
отличается от предыдущей и представляет свой оригинальный интерес. Не
стесняя других непрошенными заботами, вы сами не будете требовать от них ни
подвигов, ни жертв; вы будете давать им то, к чему влечет живое чувство, и с
благодарностью, или, вернее, с добрым чувством, будете принимать то, что они
добровольно будут вам приносить. Если бы все в строгом смысле были эгоистами
по убеждениям, т. е. заботились только о себе и повиновались бы одному
влечению чувства, не создавая себе искусственных понятий идеала и долга и не
вмешиваясь в чужие дела, то, право, тогда привольнее было бы жить на белом
свете, нежели теперь, когда о вас заботятся чуть не с колыбели сотни людей,
которых вы почти не знаете и которые вас знают не как личность, а как
единицу, как члена известного общества, как неделимое, {33} носящее то или
другое фамильное прозвище. Возможность такого порядка вещей представляет,
конечно, неосуществимую мечту, но почему же не отнестись добродушно к мечте,
которая не ведет за собою вредных последствий и не переходит в мономанию.
Мир мечты может тоже сделаться обильным источником наслаждения, но этим
источником надо воспользоваться с крайнею осторожностью. Самый крайний
материалист не отвергнет возможности наслаждаться игрою своей фантазии или
следить за игрою фантазии другого человека. В первом случае на первом
процессе основан процесс поэтического творчества; на втором - процесс чтения
поэтических произведений. Но, с другой стороны, самый необузданный идеализм
происходил именно от того, что элемент фантазии получал слишком много
простора и разыгрывался в чужой области, в области мысли, в сфере научного
исследования. Пока я сознаю, что вызванные мною образы принадлежат только
моему воображению, до тех пор я тешусь ими, я властвую над ними и волен
избавиться от них, когда захочу. Но как только яркость вызванных образов
ослепила меня, как только я забыл свою власть над ними, так эта власть и
пропала; образы переходят в призраки и живут помимо моей воли, живут своею
жизнью, давят меня как кошмар, оказывают на меня влияние, господствуют надо
мною, внушают мне страх, приводят меня в напряженное состояние. Так,
например, пелазг создавал свою первобытную религию и падал во прах перед
созданием собственной мысли. Галлюцинация его была ослепительно ярка;
критика была слишком слаба, чтобы разрушить мечту; борьба между призраком и
человеком была неровная, и человек склонял голову и чувствовал себя
подавленным, пригнутым к земле...
Шутить с мечтой опасно; разбитая мечта может составить несчастие жизни;
гоняясь за мечтою, можно прозевать жизнь или в порыве безумного
воодушевления принести ее в жертву. У так называемых положительных людей
мечта принимает формы более солидные и превращается в условный идеал,
наследованный от предков и носящийся перед целым сослови