проведенная теория непременно ведет к
стеснению личности, а верить в необходимость стеснения значит смотреть на
весь мир глазами аскета и истязать самого себя из любви к искусству.
В вопросе об обличительной литературе теория эстетики выказала всю свою
несостоятельность. Дело было так просто, что возвести его в теоретический
вопрос и толковать о нем больше трех лет могли только метафизик Хемницера
{29} да наша заучившаяся критика. Дело состояло в том, что в журналах рядом
с некоторыми замечательными очерками Щедрина стали появляться посредственные
рассказы и сцены с обличительными стремленьицами и с худо скрытою
нравоучительною целью. Посредственные беллетристические произведения ни в
какой литературе не составляют редкости, а у нас ими хоть пруд пруди; каждый
журнал ежемесячно вносит на алтарь отечества свою посильную лепту, в течение
года возникает от 60 до 80 повестей, и, конечно, в этом числе по крайней
мере 9/10 никуда не годятся. Литературные посредственности обладают
обыкновенно значительною гибкостью, потому что они делают, а не творят свои
произведения. Увидя успех щедринских рассказов, эти господа пустились в
подражание, и можно сказать положительно, что они хорошо сделали. Их повести
не могли иметь художественного значения ни в каком случае; когда они взялись
за обличение, их очерки получили житейский интерес. Пушкин в своем
стихотворении "Поэт и чернь" спрашивает:
Жрецы ль у вас метлу берут?
и, как известно, выражает ту мысль, что поэты созданы для песнопений,
для звуков сладких и молитв. Я совершенно согласен с мнением Пушкина, но
позволю себе один нескромный вопрос: неужели можно назвать жрецами искусства
гг. Колбасина, Карповича, С. Федорова, Основского, г-жу Вахновскую, Нарскую,
г. Кугушева etc., etc.? Мне кажется, эти господа могут смело взять метлу в
руки, нисколько не роняя своего достоинства. Красота формы им недоступна;
пускай же они рассказывают интересные житейские случаи, это будет гораздо
занимательнее для читателя, чем те сентиментально-бледные романы, которые
производят г-жи Нарская и Вахновская. Но наша критика увидала в наплыве
обличительных очерков новое направление, опасное для искусства, точно будто
сфера искусства доступна для людей без дарования и точно будто истинное
дарование может сбиться с пути каким-нибудь господствующим направлением.
Явились также защитники обличительной литературы, доказывавшие, что
гражданский протест есть прямая обязанность искусства. Спорящие стороны были
достойны друг друга и одинаково смешны для беспристрастного наблюдателя. Я
бы им посоветовал проехать мимо Академии художеств, прочитать на фронтоне
надпись: "Свободным художествам" и подумать о смысле этих слов. Спорящие
стороны вспомнили бы, может быть, что свобода в выборе и обработке сюжета
так же необходима для художника, как для нас с вами воздух и пища; что ни
наталкивать художника на какую-нибудь задачу, ни насильно оттаскивать его от
нее нельзя; они поняли бы тогда, может быть, что искренний крик негодования,
вырвавшийся у художника при виде общественных гадостей, составляет такой же
драгоценный момент его творческой деятельности, как спокойное созерцание
прекрасного образа; другая сторона поняла бы, что этот крик негодования
только тогда действительно силен, когда он не подделан, а вырывается
невольно из
стеснению личности, а верить в необходимость стеснения значит смотреть на
весь мир глазами аскета и истязать самого себя из любви к искусству.
В вопросе об обличительной литературе теория эстетики выказала всю свою
несостоятельность. Дело было так просто, что возвести его в теоретический
вопрос и толковать о нем больше трех лет могли только метафизик Хемницера
{29} да наша заучившаяся критика. Дело состояло в том, что в журналах рядом
с некоторыми замечательными очерками Щедрина стали появляться посредственные
рассказы и сцены с обличительными стремленьицами и с худо скрытою
нравоучительною целью. Посредственные беллетристические произведения ни в
какой литературе не составляют редкости, а у нас ими хоть пруд пруди; каждый
журнал ежемесячно вносит на алтарь отечества свою посильную лепту, в течение
года возникает от 60 до 80 повестей, и, конечно, в этом числе по крайней
мере 9/10 никуда не годятся. Литературные посредственности обладают
обыкновенно значительною гибкостью, потому что они делают, а не творят свои
произведения. Увидя успех щедринских рассказов, эти господа пустились в
подражание, и можно сказать положительно, что они хорошо сделали. Их повести
не могли иметь художественного значения ни в каком случае; когда они взялись
за обличение, их очерки получили житейский интерес. Пушкин в своем
стихотворении "Поэт и чернь" спрашивает:
Жрецы ль у вас метлу берут?
и, как известно, выражает ту мысль, что поэты созданы для песнопений,
для звуков сладких и молитв. Я совершенно согласен с мнением Пушкина, но
позволю себе один нескромный вопрос: неужели можно назвать жрецами искусства
гг. Колбасина, Карповича, С. Федорова, Основского, г-жу Вахновскую, Нарскую,
г. Кугушева etc., etc.? Мне кажется, эти господа могут смело взять метлу в
руки, нисколько не роняя своего достоинства. Красота формы им недоступна;
пускай же они рассказывают интересные житейские случаи, это будет гораздо
занимательнее для читателя, чем те сентиментально-бледные романы, которые
производят г-жи Нарская и Вахновская. Но наша критика увидала в наплыве
обличительных очерков новое направление, опасное для искусства, точно будто
сфера искусства доступна для людей без дарования и точно будто истинное
дарование может сбиться с пути каким-нибудь господствующим направлением.
Явились также защитники обличительной литературы, доказывавшие, что
гражданский протест есть прямая обязанность искусства. Спорящие стороны были
достойны друг друга и одинаково смешны для беспристрастного наблюдателя. Я
бы им посоветовал проехать мимо Академии художеств, прочитать на фронтоне
надпись: "Свободным художествам" и подумать о смысле этих слов. Спорящие
стороны вспомнили бы, может быть, что свобода в выборе и обработке сюжета
так же необходима для художника, как для нас с вами воздух и пища; что ни
наталкивать художника на какую-нибудь задачу, ни насильно оттаскивать его от
нее нельзя; они поняли бы тогда, может быть, что искренний крик негодования,
вырвавшийся у художника при виде общественных гадостей, составляет такой же
драгоценный момент его творческой деятельности, как спокойное созерцание
прекрасного образа; другая сторона поняла бы, что этот крик негодования
только тогда действительно силен, когда он не подделан, а вырывается
невольно из