е успел привести к равномерному ходу двух
стенных часов. Человеческий организм будет посложнее стенных часов; к тому
же он образуется и развивается помимо нашей воли; из этого следует
заключение, что законодатели-эстетики напрасно стараются добраться до таких
законов, которые на практике признало бы все человечество. Вы можете рядом
силлогизмов доказать мне, что такое-то произведение художественно, но если
это произведение не подействовало на мою нервную систему, то, прочитавши
вашу рецензию, я останусь к нему так же холоден, как и прежде. - Если, стоя
перед картиною, вы предварительно отдаете себе отчет в правильности рисунка,
в верности выражения и в живости колорита, а уже потом начинаете
наслаждаться общим впечатлением, то это доказывает, что картина писана не
художником, а трудолюбивым и ученым техником, или что вы, ценитель, до такой
степени пропитаны теоретическими знаниями, что научный элемент задушил в вас
живое чувство и непосредственную восприимчивость к явлению красоты. Это
значит, что вы заучились и что ваши мыслительные силы развились в ущерб
остальным отправлениям вашего организма. Мы, обыкновенные люди, идем
обратным путем, от синтеза к анализу, т. е. сначала чувствуем впечатление, а
потом отдаем себе отчет в причинах этого впечатления. Если я не почувствовал
красоты, то не стану справляться с мнением знатоков, а подожду, пока большее
количество жизненного опыта не даст мне средств самостоятельно насладиться
данным произведением или пока тот же жизненный опыт не покажет мне, что я
был прав перед собственною личностью, пройдя совершенно равнодушно мимо
этого произведения.
Личное впечатление, и только личное впечатление может быть мерилом
красоты. Пусть всякий критик передает нам только то, как на него
подействовало то или другое поэтическое произведение; пусть он дает публике
отчет в своем личном впечатлении, и тогда каждая критическая статья будет
так же искренна и жива, как лирическое стихотворение истинного поэта; тогда
рецензия будет создаваться, вытекать из души критика, а не строиться
механически, как строится она теперь. Тогда критика будет делом таланта, и
бездарность не будет в состоянии укрыться за чужую теорию, превратно понятую
и превратно передаваемую. Это, конечно, pia desideria. {Благие пожелания
(лат.). - Ред.} Бездарность никогда не откажется от критической деятельности
уже потому, что не сознает себя бездарностью. Бездарность никогда не
откажется от теории потому, что ей необходим критериум, на котором можно
было бы строить свои приговоры, необходима надежная стена, к которой можно
было бы прислониться. Ведь высказывается же в нашей журналистике мнение о
том, что литература наша _страдает_ отсутствием авторитетов
("Отеч зап", 1861, февраль, "Рус лит", стр.
76), {28} точно будто вера в авторитет или в теорию составляет необходимое
условие жизни. Если такое мнение до сих пор высказывается даже в
догматической форме, то, очевидно, оно будет жить очень долго, может быть
даже никогда не умрет, потому что, вероятно, не переведутся в обществе такие
люди, которые по вялости и робости мысли не решаются стать на свои ноги и
постоянно напрашиваются к кому-нибудь под умственную опеку. Тем не менее
было бы очень хорошо, если бы вера в необходимость теории была подорвана в
массе читающего общества. Строго
стенных часов. Человеческий организм будет посложнее стенных часов; к тому
же он образуется и развивается помимо нашей воли; из этого следует
заключение, что законодатели-эстетики напрасно стараются добраться до таких
законов, которые на практике признало бы все человечество. Вы можете рядом
силлогизмов доказать мне, что такое-то произведение художественно, но если
это произведение не подействовало на мою нервную систему, то, прочитавши
вашу рецензию, я останусь к нему так же холоден, как и прежде. - Если, стоя
перед картиною, вы предварительно отдаете себе отчет в правильности рисунка,
в верности выражения и в живости колорита, а уже потом начинаете
наслаждаться общим впечатлением, то это доказывает, что картина писана не
художником, а трудолюбивым и ученым техником, или что вы, ценитель, до такой
степени пропитаны теоретическими знаниями, что научный элемент задушил в вас
живое чувство и непосредственную восприимчивость к явлению красоты. Это
значит, что вы заучились и что ваши мыслительные силы развились в ущерб
остальным отправлениям вашего организма. Мы, обыкновенные люди, идем
обратным путем, от синтеза к анализу, т. е. сначала чувствуем впечатление, а
потом отдаем себе отчет в причинах этого впечатления. Если я не почувствовал
красоты, то не стану справляться с мнением знатоков, а подожду, пока большее
количество жизненного опыта не даст мне средств самостоятельно насладиться
данным произведением или пока тот же жизненный опыт не покажет мне, что я
был прав перед собственною личностью, пройдя совершенно равнодушно мимо
этого произведения.
Личное впечатление, и только личное впечатление может быть мерилом
красоты. Пусть всякий критик передает нам только то, как на него
подействовало то или другое поэтическое произведение; пусть он дает публике
отчет в своем личном впечатлении, и тогда каждая критическая статья будет
так же искренна и жива, как лирическое стихотворение истинного поэта; тогда
рецензия будет создаваться, вытекать из души критика, а не строиться
механически, как строится она теперь. Тогда критика будет делом таланта, и
бездарность не будет в состоянии укрыться за чужую теорию, превратно понятую
и превратно передаваемую. Это, конечно, pia desideria. {Благие пожелания
(лат.). - Ред.} Бездарность никогда не откажется от критической деятельности
уже потому, что не сознает себя бездарностью. Бездарность никогда не
откажется от теории потому, что ей необходим критериум, на котором можно
было бы строить свои приговоры, необходима надежная стена, к которой можно
было бы прислониться. Ведь высказывается же в нашей журналистике мнение о
том, что литература наша _страдает_ отсутствием авторитетов
("Отеч зап", 1861, февраль, "Рус лит", стр.
76), {28} точно будто вера в авторитет или в теорию составляет необходимое
условие жизни. Если такое мнение до сих пор высказывается даже в
догматической форме, то, очевидно, оно будет жить очень долго, может быть
даже никогда не умрет, потому что, вероятно, не переведутся в обществе такие
люди, которые по вялости и робости мысли не решаются стать на свои ноги и
постоянно напрашиваются к кому-нибудь под умственную опеку. Тем не менее
было бы очень хорошо, если бы вера в необходимость теории была подорвана в
массе читающего общества. Строго