деи, не желаете вмешаться в толпу крикунов и свистунов,
etc., etc. {23} Что за щепетильность, что за брезгливость, что за
фешенебельное и в то же время педантическое презрение к тем интересам,
которые волнуют окружающих вас людей! Как критик, вы должны помогать
общественному самосознанию и не оставаться сложа руки, когда общество
рискует ошибиться или когда является возможность высказать ему несколько
истин. Олимпийское спокойствие может быть очень уместно в ученом собрании,
но оно никуда не годится на страницах журнала, служащего молодому, еще не
перебродившему обществу. Если ваш утонченный слух не терпит резких звуков,
откажитесь от критической деятельности, приводящей вас в соприкосновение с
живым и безалаберным миром людей; плохой тот медик, который бледнеет при
виде крови и падает в обморок, когда нужно перевязывать рану больного;
плохой тот критик, который не в состоянии вынести шума житейских толков и
потому может познакомиться с жизнью только по книгам, написанным высоким
слогом и проникнутым олимпийским спокойствием. Но, извините, между медиком и
критиком большая разница. Медик не виноват в том, что у него слабы нервы; он
борется с собою и не может победить себя; что же касается до щепетильного
критика, то он, очевидно, напускает на себя дурь и даже любуется тем
величавым презрением, с которым он относится к суетящейся мелюзге. "Время"
говорило о литературных генералах; {24} помилуйте, да у нас есть не только
литературные генералы, а просто литературные богдыханы, которые сердятся за
всякое громкое слово и пушат нас, как мальчишек, за отсутствие серьезности и
за то, что мы смеем беспокоить их барские уши и нарушать их величавую
полудремоту. Попробуйте написать резкую критическую статью: "Отечественные
записки" сейчас обвинят вас в гарцевании, в срамословии и скверномыслии
(sic!), а "Русский вестник" крикнет из Москвы: "Молчать, мальчишки, {25} не
смейте рассуждать, когда я говорю!"
Все это было бы почти грустно, если бы не было в высшей степени смешно.
VII
Стремление к серьезности, господство теорий, переходящих порою в
рутину, отвлеченность и вследствие этого безжизненность содержания и
неясность внешней формы составляют неотъемлемое достояние нашей современной
критики. Она гордится этими свойствами и держит в запасе несколько казенных
фраз, которыми эти слабости и недостатки возводятся в высшие достоинства;
отворачиваться от явлений действительности значит служить вечным интересам
мысли; туманные отвлеченности называются философиею; даже самый осязательный
недостаток - неясность формы - не встретил себе до сих пор определенно
выраженного протеста в печати. Словом, средневековая схоластика и египетская
символистика живут в нашей периодической литературе, несмотря на изобретение
Гутенберга, которое, как мы знаем по самым элементарным учебникам, должно
было разбить замкнутость ученого сословия и сделать науку достоянием массы.
Схоластика оправдывается условиями своего времени; египетская символистика
вытекла из религии и поддерживалась народным характером, любившим
таинственность и мистический мрак; но в наше время схоластическое отчуждение
от жизни и символическая загадочность выражения составляют печальный
анахронизм. Попытки некоторых критиков построить эстетическую теорию и
уяснить вечные законы изящного решительно н
etc., etc. {23} Что за щепетильность, что за брезгливость, что за
фешенебельное и в то же время педантическое презрение к тем интересам,
которые волнуют окружающих вас людей! Как критик, вы должны помогать
общественному самосознанию и не оставаться сложа руки, когда общество
рискует ошибиться или когда является возможность высказать ему несколько
истин. Олимпийское спокойствие может быть очень уместно в ученом собрании,
но оно никуда не годится на страницах журнала, служащего молодому, еще не
перебродившему обществу. Если ваш утонченный слух не терпит резких звуков,
откажитесь от критической деятельности, приводящей вас в соприкосновение с
живым и безалаберным миром людей; плохой тот медик, который бледнеет при
виде крови и падает в обморок, когда нужно перевязывать рану больного;
плохой тот критик, который не в состоянии вынести шума житейских толков и
потому может познакомиться с жизнью только по книгам, написанным высоким
слогом и проникнутым олимпийским спокойствием. Но, извините, между медиком и
критиком большая разница. Медик не виноват в том, что у него слабы нервы; он
борется с собою и не может победить себя; что же касается до щепетильного
критика, то он, очевидно, напускает на себя дурь и даже любуется тем
величавым презрением, с которым он относится к суетящейся мелюзге. "Время"
говорило о литературных генералах; {24} помилуйте, да у нас есть не только
литературные генералы, а просто литературные богдыханы, которые сердятся за
всякое громкое слово и пушат нас, как мальчишек, за отсутствие серьезности и
за то, что мы смеем беспокоить их барские уши и нарушать их величавую
полудремоту. Попробуйте написать резкую критическую статью: "Отечественные
записки" сейчас обвинят вас в гарцевании, в срамословии и скверномыслии
(sic!), а "Русский вестник" крикнет из Москвы: "Молчать, мальчишки, {25} не
смейте рассуждать, когда я говорю!"
Все это было бы почти грустно, если бы не было в высшей степени смешно.
VII
Стремление к серьезности, господство теорий, переходящих порою в
рутину, отвлеченность и вследствие этого безжизненность содержания и
неясность внешней формы составляют неотъемлемое достояние нашей современной
критики. Она гордится этими свойствами и держит в запасе несколько казенных
фраз, которыми эти слабости и недостатки возводятся в высшие достоинства;
отворачиваться от явлений действительности значит служить вечным интересам
мысли; туманные отвлеченности называются философиею; даже самый осязательный
недостаток - неясность формы - не встретил себе до сих пор определенно
выраженного протеста в печати. Словом, средневековая схоластика и египетская
символистика живут в нашей периодической литературе, несмотря на изобретение
Гутенберга, которое, как мы знаем по самым элементарным учебникам, должно
было разбить замкнутость ученого сословия и сделать науку достоянием массы.
Схоластика оправдывается условиями своего времени; египетская символистика
вытекла из религии и поддерживалась народным характером, любившим
таинственность и мистический мрак; но в наше время схоластическое отчуждение
от жизни и символическая загадочность выражения составляют печальный
анахронизм. Попытки некоторых критиков построить эстетическую теорию и
уяснить вечные законы изящного решительно н