оступна человеку,
одаренному живым чувством. Возле меня человек работает и страдает, терпит
голод, холод и оскорбления, а я, сидя на мягком диване, после сытного обеда,
боюсь даже пошевелить своею мыслью и подумать о его положении; вздохнув ex
officio {По обязанности (лат.). - Ред.} о несовершенствах жизни, я
отворачиваюсь от некрасивого зрелища, отгоняю прочь серенькие впечатления и
начинаю строить воздушные замки или рассуждать о парламентской реформе в
Англии. Нет сомнения, что подобные спокойные и светлые размышления полезны
для головы и для желудка; пульс бьется ровно, и пищеварение идет нормальным
порядком, но что эти размышления - сон наяву, это, мне кажется, тоже не
требует доказательств. {17}
VI
Наша изящная словесность представляет интерес преимущественно
психологический; она рассматривает человека, а не гражданина, не
представителя известной эпохи, не члена известного общества. Черты
народности, эпохи и общества встречаются в изобилии в создаваемых ею
образах, потому что эти образы действительно художественны и, следовательно,
вполне определенны; но эти черты составляют только необходимые аксессуары,
что же касается до главных пружин романического интереса, то они обыкновенно
скрываются во внутреннем развитии отдельных характеров, в колорите, личных и
семейных отношений главных действующих лиц. У нас не было исторического
романа, за исключением "Капитанской дочки" Пушкина; у нас нет до сих пор
социального или нравоописательного романа. В этом отношении литература
служит верным отражением жизни; у нас каждый занят собою и своим семейным
бытом; гражданские доблести и патриотическое чувство пробуждаются только
тогда, когда всем угрожает опасность, как то было, например, в 1812 году;
вызванное общею опасностью, это патриотическое чувство равносильно чувству
самосохранения, возбужденному одновременно в нескольких миллионах людей. Эти
миллионы поднимаются не для того, мне кажется, чтобы отстоять какую-нибудь
общую идею, а для того, чтобы защитить свои личные интересы. Поднимаются все
вместе потому, что каждому отдельно грозит опасность. Эта разрозненность не
подлежит сомнению. Хороша ли она или нет, это вопрос, и, мне кажется, вопрос
далеко не решенный. Она мешает единству гражданского действия, но зато
развивает личную оригинальность и самостоятельность. Трудно также решить a
priori, составляет ли эта разрозненность черту русского характера или
простое, временное следствие внешней организации нашего общества; как бы то
ни было, факт существует, и, если можно, из него нужно извлечь пользу.
Вместо того чтобы проповедовать голосом вопиющего в пустыне о вопросах
народности и гражданской жизни, о которых молчит изящная словесность,
обладающая большим тактом, наша критика сделала бы очень хорошо, если бы
обратила побольше внимания на общечеловеческие вопросы, на вопросы частной
нравственности и житейских отношений. В уяснении этих вопросов нуждается
всякий; эти вопросы затемнены и запутаны разным старым хламом, который не
мешало бы отодвинуть в сторону, чтобы всем и каждому можно было
непредубежденными глазами взглянуть на свет божий и на добрых людей. С
важным видом взойти на кафедру и ни с того ни с сего начать проповедь о
человеческих обязанностях и добродетелях было бы, конечно, смешно; я этого и
не требую от наше
одаренному живым чувством. Возле меня человек работает и страдает, терпит
голод, холод и оскорбления, а я, сидя на мягком диване, после сытного обеда,
боюсь даже пошевелить своею мыслью и подумать о его положении; вздохнув ex
officio {По обязанности (лат.). - Ред.} о несовершенствах жизни, я
отворачиваюсь от некрасивого зрелища, отгоняю прочь серенькие впечатления и
начинаю строить воздушные замки или рассуждать о парламентской реформе в
Англии. Нет сомнения, что подобные спокойные и светлые размышления полезны
для головы и для желудка; пульс бьется ровно, и пищеварение идет нормальным
порядком, но что эти размышления - сон наяву, это, мне кажется, тоже не
требует доказательств. {17}
VI
Наша изящная словесность представляет интерес преимущественно
психологический; она рассматривает человека, а не гражданина, не
представителя известной эпохи, не члена известного общества. Черты
народности, эпохи и общества встречаются в изобилии в создаваемых ею
образах, потому что эти образы действительно художественны и, следовательно,
вполне определенны; но эти черты составляют только необходимые аксессуары,
что же касается до главных пружин романического интереса, то они обыкновенно
скрываются во внутреннем развитии отдельных характеров, в колорите, личных и
семейных отношений главных действующих лиц. У нас не было исторического
романа, за исключением "Капитанской дочки" Пушкина; у нас нет до сих пор
социального или нравоописательного романа. В этом отношении литература
служит верным отражением жизни; у нас каждый занят собою и своим семейным
бытом; гражданские доблести и патриотическое чувство пробуждаются только
тогда, когда всем угрожает опасность, как то было, например, в 1812 году;
вызванное общею опасностью, это патриотическое чувство равносильно чувству
самосохранения, возбужденному одновременно в нескольких миллионах людей. Эти
миллионы поднимаются не для того, мне кажется, чтобы отстоять какую-нибудь
общую идею, а для того, чтобы защитить свои личные интересы. Поднимаются все
вместе потому, что каждому отдельно грозит опасность. Эта разрозненность не
подлежит сомнению. Хороша ли она или нет, это вопрос, и, мне кажется, вопрос
далеко не решенный. Она мешает единству гражданского действия, но зато
развивает личную оригинальность и самостоятельность. Трудно также решить a
priori, составляет ли эта разрозненность черту русского характера или
простое, временное следствие внешней организации нашего общества; как бы то
ни было, факт существует, и, если можно, из него нужно извлечь пользу.
Вместо того чтобы проповедовать голосом вопиющего в пустыне о вопросах
народности и гражданской жизни, о которых молчит изящная словесность,
обладающая большим тактом, наша критика сделала бы очень хорошо, если бы
обратила побольше внимания на общечеловеческие вопросы, на вопросы частной
нравственности и житейских отношений. В уяснении этих вопросов нуждается
всякий; эти вопросы затемнены и запутаны разным старым хламом, который не
мешало бы отодвинуть в сторону, чтобы всем и каждому можно было
непредубежденными глазами взглянуть на свет божий и на добрых людей. С
важным видом взойти на кафедру и ни с того ни с сего начать проповедь о
человеческих обязанностях и добродетелях было бы, конечно, смешно; я этого и
не требую от наше