еского убеждения, что зло есть свойство материи. Создавая
какое-нибудь существо, Димиург кладет на материю печать известной идеи, но
материя слишком груба, чтобы воспринять этот отпечаток в полной ясности и
чистоте; материал сопротивляется руке художника, и это невольное
сопротивление даже олицетворяется у Платона под именем неразумной мировой
души; в этом сопротивлении и лежит начало зла. Из этого видно, что пессимизм
Платона не вытек живою струею из его непосредственного чувства и не был
вызван обстоятельствами и обстановкою его жизни, а выработан путем
умозаключений и никогда не проникал глубоко в его личность. Противоречие, в
которое впадает Платон, развивая почти рядом два, чуть не диаметрально
противоположные, миросозерцания, открывает нам одну из симпатичнейших сторон
его личности. Это противоречие ясно показывает, что доктринер не мог
победить в Платоне поэта и человека и что живые инстинкты и живые симпатии
его души вылились наружу, не стесняясь мертвою буквою писаной системы. Но
между тем доктрина развивается своим чередом; Платон как мыслитель выводит
крайние следствия своей философской системы, а Платон как человек и жизнью и
словом протестует против порождений своей собственной мысли.
Впечатлительный, изменчивый и подвижный, как истинный поэт, он противоречит
самому себе и сам того не замечает, сам не думает о том, чтобы как-нибудь
сблизить и примирить два противоположные воззрения. Обращаясь так
нецеремонно с собственными теориями, Платон не допускает подобной свободы
для других; его возмущают существующие непоследовательности и уклонения от
разумности в сфере частной и государственной жизни. Не будучи в состоянии
внести строгое единство даже в мир собственной мысли, он хочет подчинить
неизменным законам все явления человеческой жизни, водворить строгую
правильность и разумность во все отношения между людьми в семействе и в
государстве. На место живого развития жизни он хочет поставить неизменное и
неподвижное создание своей творческой мысли. Трактат Платона о государстве
не есть произведение свободной фантазии, не есть красивая игрушка, которой
житейскую бесполезность и неприменимость сознавал бы сам творец. Это почти
проект, и любимою мыслью Платона было привести его в исполнение. Перестроить
общество на новый лад, заставить целый народ жить не так, как он привык и
как ему хочется, атак, как, по моему убеждению, ему должно быть полезно, -
это, конечно, такая задача, за которую теперь не взялся бы ни один
здравомыслящий человек. Во время Платона такая задача была, вероятно, так же
неисполнима, как и теперь, но на вид она должна была казаться гораздо легче
уже потому, что греческая народность была разбита на множество мелких
государств и что оратор, стоя на площади в Афинах, мог говорить чуть не с
целою национальностью. Сословие свободных и полноправных граждан было очень
ограничено в сравнении с целым народонаселением; это сословие одно имело
возможность изменять по своему благоусмотрению физиономию государства, а
умами этого сословия действительно мог управлять любимый оратор или
писатель. Это обстоятельство, конечно, не могло повести к тому, чтобы законы
и учреждения, придуманные одним лицом и не воспитанные самою почвою, могли
остановить поток исторической жизни или дать ему произвольное направление;
но
какое-нибудь существо, Димиург кладет на материю печать известной идеи, но
материя слишком груба, чтобы воспринять этот отпечаток в полной ясности и
чистоте; материал сопротивляется руке художника, и это невольное
сопротивление даже олицетворяется у Платона под именем неразумной мировой
души; в этом сопротивлении и лежит начало зла. Из этого видно, что пессимизм
Платона не вытек живою струею из его непосредственного чувства и не был
вызван обстоятельствами и обстановкою его жизни, а выработан путем
умозаключений и никогда не проникал глубоко в его личность. Противоречие, в
которое впадает Платон, развивая почти рядом два, чуть не диаметрально
противоположные, миросозерцания, открывает нам одну из симпатичнейших сторон
его личности. Это противоречие ясно показывает, что доктринер не мог
победить в Платоне поэта и человека и что живые инстинкты и живые симпатии
его души вылились наружу, не стесняясь мертвою буквою писаной системы. Но
между тем доктрина развивается своим чередом; Платон как мыслитель выводит
крайние следствия своей философской системы, а Платон как человек и жизнью и
словом протестует против порождений своей собственной мысли.
Впечатлительный, изменчивый и подвижный, как истинный поэт, он противоречит
самому себе и сам того не замечает, сам не думает о том, чтобы как-нибудь
сблизить и примирить два противоположные воззрения. Обращаясь так
нецеремонно с собственными теориями, Платон не допускает подобной свободы
для других; его возмущают существующие непоследовательности и уклонения от
разумности в сфере частной и государственной жизни. Не будучи в состоянии
внести строгое единство даже в мир собственной мысли, он хочет подчинить
неизменным законам все явления человеческой жизни, водворить строгую
правильность и разумность во все отношения между людьми в семействе и в
государстве. На место живого развития жизни он хочет поставить неизменное и
неподвижное создание своей творческой мысли. Трактат Платона о государстве
не есть произведение свободной фантазии, не есть красивая игрушка, которой
житейскую бесполезность и неприменимость сознавал бы сам творец. Это почти
проект, и любимою мыслью Платона было привести его в исполнение. Перестроить
общество на новый лад, заставить целый народ жить не так, как он привык и
как ему хочется, атак, как, по моему убеждению, ему должно быть полезно, -
это, конечно, такая задача, за которую теперь не взялся бы ни один
здравомыслящий человек. Во время Платона такая задача была, вероятно, так же
неисполнима, как и теперь, но на вид она должна была казаться гораздо легче
уже потому, что греческая народность была разбита на множество мелких
государств и что оратор, стоя на площади в Афинах, мог говорить чуть не с
целою национальностью. Сословие свободных и полноправных граждан было очень
ограничено в сравнении с целым народонаселением; это сословие одно имело
возможность изменять по своему благоусмотрению физиономию государства, а
умами этого сословия действительно мог управлять любимый оратор или
писатель. Это обстоятельство, конечно, не могло повести к тому, чтобы законы
и учреждения, придуманные одним лицом и не воспитанные самою почвою, могли
остановить поток исторической жизни или дать ему произвольное направление;
но