дметна, как смешон гнев ребенка,
ударившегося об стол и старающегося выместить на нем свою боль. К числу
таких жалких, больных людей, окисляющихся под влиянием несчастия,
принадлежат все герои Байрона и его последователей, - герои, возбуждавшие
такое благоговение и сочувствие в начале нынешнего столетия. Других людей
несчастие возвышает и очищает. В них спят не сознанные ими самими душевные
силы; чтобы пробудить эти силы, нужен иногда сильный толчок, который,
разрывая связь человека с окружающими его внешними предметами, принудил бы
его оглянуться на себя и привести в известность свое внутреннее достояние.
Таким толчком бывает несчастие. После такого толчка эти люди становятся
терпимее к другим; они полнее понимают чужие страдания и живее сочувствуют
чужим радостям, хотя подчас и грустно становится у них на душе; несчастие
делается для них школою; из тяжелого опыта они выносят уменье сдерживать и
осмысливать свои порывы, уменье различать людей, уменье выбирать наслаждения
и довольствоваться тем, что есть, не требуя невозможного и не мучаясь
произвольно создаваемыми фантазиями и сомнениями. Только таких людей можно
назвать людьми крепкими и нравственно здоровыми. К числу таких людей
принадлежит Лаврецкий, Он не отступает от борьбы, пока можно бороться, и
умеет покоряться молча, с мужественным достоинством, там, где нет другого
исхода. Последнею способностью обладают немногие. На личности Лаврецкого
лежит явственно обозначенная печать народности. Ему никогда не изменяют
русский, незатейливый, но прочный и здравый практический смысл и русское
добродушие, иногда угловатое и неловкое, но всегда искреннее и
неприготовленное. Лаврецкий прост в выражении радости и горя; у него нет
возгласов и пластических жестов, не потому, чтобы он подавлял их, а потому,
что это не в его природе; он, как русский человек, страдает про себя и
способен скорее к тихому чувству, к заунывности, к продолжительной тоске, о
которой поют наши народные песни, нежели к бурным взрывам отчаяния и к
стремительным движениям страсти. В драматические минуты его жизни в нем
иногда шевелятся грубые, дикие чувства; но они не омрачают рассудка и,
тотчас подавленные размышлением, замирают в груди, не найдя себе выхода. У
Лаврецкого есть еще одно чисто русское свойство: легкий, безобидный,
полузадумчивый, полуигривый юмор проникает собою почти каждое его слово; он
добродушно шутит с другими и часто, смотря со стороны на свое положение,
находит в нем комическую сторону и с тою же добродушною шутливостью
относится к собственной личности и затрогивает такие предметы, которых
воспоминание заставляет сердце обливаться кровью. Когда случается ему
укорять себя в чем-нибудь, он редко укоряет серьезно, с желчью или с
негодованием. Он никогда не впадает в трагизм; напротив, отношение его к
собственной личности тут остается юмористическим. Он добродушно, с оттенком
тихой грусти, смеется и над собою и над своими увлечениями и надеждами.
Личность Лаврецкого рельефно выдвигается в романе Тургенева, тем более что
она оттенена с двух сторон: с одной стороны ее оттеняет космополит и мелкий
эгоист Паншин, с другой - энтузиаст, мечтатель, претендующий на титул
фанатика, Михалевич. В первом господствует копеечный расчет; во втором
непомерно развито чувство,
ударившегося об стол и старающегося выместить на нем свою боль. К числу
таких жалких, больных людей, окисляющихся под влиянием несчастия,
принадлежат все герои Байрона и его последователей, - герои, возбуждавшие
такое благоговение и сочувствие в начале нынешнего столетия. Других людей
несчастие возвышает и очищает. В них спят не сознанные ими самими душевные
силы; чтобы пробудить эти силы, нужен иногда сильный толчок, который,
разрывая связь человека с окружающими его внешними предметами, принудил бы
его оглянуться на себя и привести в известность свое внутреннее достояние.
Таким толчком бывает несчастие. После такого толчка эти люди становятся
терпимее к другим; они полнее понимают чужие страдания и живее сочувствуют
чужим радостям, хотя подчас и грустно становится у них на душе; несчастие
делается для них школою; из тяжелого опыта они выносят уменье сдерживать и
осмысливать свои порывы, уменье различать людей, уменье выбирать наслаждения
и довольствоваться тем, что есть, не требуя невозможного и не мучаясь
произвольно создаваемыми фантазиями и сомнениями. Только таких людей можно
назвать людьми крепкими и нравственно здоровыми. К числу таких людей
принадлежит Лаврецкий, Он не отступает от борьбы, пока можно бороться, и
умеет покоряться молча, с мужественным достоинством, там, где нет другого
исхода. Последнею способностью обладают немногие. На личности Лаврецкого
лежит явственно обозначенная печать народности. Ему никогда не изменяют
русский, незатейливый, но прочный и здравый практический смысл и русское
добродушие, иногда угловатое и неловкое, но всегда искреннее и
неприготовленное. Лаврецкий прост в выражении радости и горя; у него нет
возгласов и пластических жестов, не потому, чтобы он подавлял их, а потому,
что это не в его природе; он, как русский человек, страдает про себя и
способен скорее к тихому чувству, к заунывности, к продолжительной тоске, о
которой поют наши народные песни, нежели к бурным взрывам отчаяния и к
стремительным движениям страсти. В драматические минуты его жизни в нем
иногда шевелятся грубые, дикие чувства; но они не омрачают рассудка и,
тотчас подавленные размышлением, замирают в груди, не найдя себе выхода. У
Лаврецкого есть еще одно чисто русское свойство: легкий, безобидный,
полузадумчивый, полуигривый юмор проникает собою почти каждое его слово; он
добродушно шутит с другими и часто, смотря со стороны на свое положение,
находит в нем комическую сторону и с тою же добродушною шутливостью
относится к собственной личности и затрогивает такие предметы, которых
воспоминание заставляет сердце обливаться кровью. Когда случается ему
укорять себя в чем-нибудь, он редко укоряет серьезно, с желчью или с
негодованием. Он никогда не впадает в трагизм; напротив, отношение его к
собственной личности тут остается юмористическим. Он добродушно, с оттенком
тихой грусти, смеется и над собою и над своими увлечениями и надеждами.
Личность Лаврецкого рельефно выдвигается в романе Тургенева, тем более что
она оттенена с двух сторон: с одной стороны ее оттеняет космополит и мелкий
эгоист Паншин, с другой - энтузиаст, мечтатель, претендующий на титул
фанатика, Михалевич. В первом господствует копеечный расчет; во втором
непомерно развито чувство,