не допускающее никакого рассуждения и не
обращающее внимания на опыт; в первом все искусственно и размеренно, во
втором все широко и размашисто - и стремления,, и надежды, и внешнее
обращение; первый смотрит на жизнь как на спекуляцию, в которой можно
выиграть столько-то выгод, столько-то почестей, столько-то наслаждений;
второй видит в ней фанатическое самоотверженное служение какому-то долгу,
обширному, великому, о котором он, впрочем, сам не составил себе ясного
понятия. Лаврецкий держит средину между тем и другим; его рассудок
сдерживает чувство, а чувство охраняет его от сухости и черствости; он не
выходит из границ здравого смысла, но и не останавливается на чисто
положительной, сухо практической стороне жизни; он живет всеми сторонами
своего существа и стремится к полной, примиряющей гармонии. Столкновение
Лаврецкого с Паншиным показывает различие между заносчивым
дилетантом-космополитом, судящим о народности, которой он не знает, и
человеком жизни, патриотом без претензий, основательно знающим нужды своих
соотечественников и действительно сочувствующим интересам их развития.
Столкновение Лаврецкого с Михалевичем обнаруживает слабые стороны их обоих.
Бесцельный энтузиазм Михалевича составляет резкую противоположность с
медленностию и нерешительностию Лаврецкого. Первый кричит о долге и
деятельности, но не выходит из общих мест и сам не может определить, чего он
требует; второй знает свои обязанности, но, по свойственной русским людям
обломовщине, долго собирается взяться за дело, мешкает и (бесполезно тратит
время. Лаврецкий - не энергический человек, хотя в нем много жизненных сил и
здорового ума; недостаток энергии, которым вообще страдает русская
народность, происходит в нем, быть может, просто от физиологических или
климатических условий. Оттеняя собою его хорошие качества, эта черта придает
его личности последнюю определенность и сообщает его образу печать
поэтической жизненной правды. Личность Лаврецкого во все продолжение романа
совершенствуется и очищается путем тяжелых испытаний; она достигает полного
своего развития уже в эпилоге. Лаврецкий является там человеком пожилым; он
кончил навсегда личные расчеты с жизнию, взялся за серьезное и полезное дело
и в этом деле нашел себе ежели не счастие, то по крайней мере разумное,
достойное мыслящего человека успокоение. Г. Тургенев показывает нам
Лаврецкого в такую минуту, при такой обстановке, которая может служить
пробным камнем его нравственных сил; он приводит его после восьмилетнего
отсутствия в те места, в которых он думал во второй раз найти счастие, в
которых быстро промелькнул его роман, получивший такую печальную развязку.
На знакомых местах уже нет знакомых людей; их место заменило новое
поколение, которое резвится и смеется, перед которым широко и безоблачно
открывается жизнь. Лаврецкий погружается в свои воспоминания и в то же время
прислушивается к шумным восклицаниям свежих, молодых голосов. Он
задумывается, ему становится грустно, в его душу напрашиваются образы и
звуки былого, а между тем вокруг него роскошная, расцветающая жизнь громко и
смело предъявляет свои права на настоящее, и Лаврецкий от чистого сердца,
без желчи и без зависти, признает эти права и желает счастия молодому
поколению. Ему груст
обращающее внимания на опыт; в первом все искусственно и размеренно, во
втором все широко и размашисто - и стремления,, и надежды, и внешнее
обращение; первый смотрит на жизнь как на спекуляцию, в которой можно
выиграть столько-то выгод, столько-то почестей, столько-то наслаждений;
второй видит в ней фанатическое самоотверженное служение какому-то долгу,
обширному, великому, о котором он, впрочем, сам не составил себе ясного
понятия. Лаврецкий держит средину между тем и другим; его рассудок
сдерживает чувство, а чувство охраняет его от сухости и черствости; он не
выходит из границ здравого смысла, но и не останавливается на чисто
положительной, сухо практической стороне жизни; он живет всеми сторонами
своего существа и стремится к полной, примиряющей гармонии. Столкновение
Лаврецкого с Паншиным показывает различие между заносчивым
дилетантом-космополитом, судящим о народности, которой он не знает, и
человеком жизни, патриотом без претензий, основательно знающим нужды своих
соотечественников и действительно сочувствующим интересам их развития.
Столкновение Лаврецкого с Михалевичем обнаруживает слабые стороны их обоих.
Бесцельный энтузиазм Михалевича составляет резкую противоположность с
медленностию и нерешительностию Лаврецкого. Первый кричит о долге и
деятельности, но не выходит из общих мест и сам не может определить, чего он
требует; второй знает свои обязанности, но, по свойственной русским людям
обломовщине, долго собирается взяться за дело, мешкает и (бесполезно тратит
время. Лаврецкий - не энергический человек, хотя в нем много жизненных сил и
здорового ума; недостаток энергии, которым вообще страдает русская
народность, происходит в нем, быть может, просто от физиологических или
климатических условий. Оттеняя собою его хорошие качества, эта черта придает
его личности последнюю определенность и сообщает его образу печать
поэтической жизненной правды. Личность Лаврецкого во все продолжение романа
совершенствуется и очищается путем тяжелых испытаний; она достигает полного
своего развития уже в эпилоге. Лаврецкий является там человеком пожилым; он
кончил навсегда личные расчеты с жизнию, взялся за серьезное и полезное дело
и в этом деле нашел себе ежели не счастие, то по крайней мере разумное,
достойное мыслящего человека успокоение. Г. Тургенев показывает нам
Лаврецкого в такую минуту, при такой обстановке, которая может служить
пробным камнем его нравственных сил; он приводит его после восьмилетнего
отсутствия в те места, в которых он думал во второй раз найти счастие, в
которых быстро промелькнул его роман, получивший такую печальную развязку.
На знакомых местах уже нет знакомых людей; их место заменило новое
поколение, которое резвится и смеется, перед которым широко и безоблачно
открывается жизнь. Лаврецкий погружается в свои воспоминания и в то же время
прислушивается к шумным восклицаниям свежих, молодых голосов. Он
задумывается, ему становится грустно, в его душу напрашиваются образы и
звуки былого, а между тем вокруг него роскошная, расцветающая жизнь громко и
смело предъявляет свои права на настоящее, и Лаврецкий от чистого сердца,
без желчи и без зависти, признает эти права и желает счастия молодому
поколению. Ему груст