ни.
К этому племени принадлежал Эдуард Багрицкий.
Он напоминал то ленивого матроса с херсонского дубка, то одесского
"пацана"-птицелова, то забубенного бойца из отряда Котовского, то Тиля
Уленшпигеля.
Из этих как будто несовместимых черт, если прибавить к ним самозабвенную
любовь к поэзии и огромную поэтическую эрудицию, слагался цельный и
обаятельный характер этого человека.
Впервые я встретился с Багрицким на волноломе в Одесском порту. Он только
что написал "Поэму об арбузе" - удивительную по сочности ощущений и слов,
как бы забрызганную штормовой черноморской волной.
Мы ловили на длинные шнуры-самоловы, закинутые в море, бычков и
барабульку. Мимо нас проходили на заплатанных парусах черные дубки из
Очакова с горами полосатых арбузов. Задувал свежак, и дубки качались и до
бортов садились в воду, разбрасывая вокруг себя пену.
Багрицкий облизал соленые губы и, задыхаясь, начал читать нараспев "Поэму
об арбузе".
Девушка находит на берегу выброшенный прибоем арбуз с нарисованным
сердцем - очевидно, с погибшей шхуны.
И некому здесь надоумить ее,
Что в руки взяла она сердце мое!..
Он охотно читал на память стихи любого поэта. Память у него была
феноменальная. В его чтении даже в хорошо знакомых стихах неожиданно
появлялась новая, певучая мелодия. Ни до Багрицкого, ни после него я не
слыхал такого чтения.
Все звуковые качества каждого слова и строфы поднимались до своего
полного, томительного и щемящего выражения. Был ли то Берне с его песней о
Джоне Ячменное Зерно, блоковская "Донна Анна" или пушкинское "Для берегов
отчизны дальней... " - что бы ни читал Багрицкий, его нельзя было слушать
без сжимающего горло волнения - предвестника слез.
Из порта мы пошли на Греческий базар. Там была чайная, где выдавали к чаю
сахарин, ломтик черного хлеба и брынзу. С раннего утра мы не ели.
В Одессе в то время жил старый нищий. Он наводил страх на весь город тем,
что просил милостыню не так, как это обыкновенно делается. Он не унижался,
не протягивал дрожащую руку и не пел гнусаво: "Господа милосердные! Обратите
внимание на мое калецтво!"
Нет! Высокий, седобородый, с красными склеротическими глазами, он ходил
только по чайным. Еще не переступив порога, он начинал посылать хриплым,
громовым голосом проклятья на головы посетителей.
Самый жестокий библейский пророк Иеремия, прославленный как
непревзойденный мастер проклятий, мог бы, как говорят одесситы, "сойти на
нет" перед этим нищим.
- Где ваша совесть, люди вы или не люди?! - кричал этот старик и тут же
сам отвечал на свой риторический вопрос: - Какие же вы люди, когда сидите и
кушаете хлеб с жирной брынзой без всякого внимания, а старый человек ходит с
утра голодный и пустой, как бочонок! Узнала бы ваша мамаша, на что вы стали
похожи, так, может, она бы радовалась, что не дожила видеть такое
нахальство. А вы чего отворачиваетесь от меня, товарищ? Вы же не глухой?
Лучше успокойте свою черную совесть и помогите старому голодному человеку!
Все подавали этому нищему. Никто не мог вынести его натиска. Говорили,
что на собранные деньги старик крупно спекулировал солью.
В чайной нам подали чай и чудесную острую брынзу, завернутую в мокрую
полотняную тряпочку. От этой брынзы болели десны.
В это время вошел нищий и с порога уже закричал проклятья.
- Ага!
К этому племени принадлежал Эдуард Багрицкий.
Он напоминал то ленивого матроса с херсонского дубка, то одесского
"пацана"-птицелова, то забубенного бойца из отряда Котовского, то Тиля
Уленшпигеля.
Из этих как будто несовместимых черт, если прибавить к ним самозабвенную
любовь к поэзии и огромную поэтическую эрудицию, слагался цельный и
обаятельный характер этого человека.
Впервые я встретился с Багрицким на волноломе в Одесском порту. Он только
что написал "Поэму об арбузе" - удивительную по сочности ощущений и слов,
как бы забрызганную штормовой черноморской волной.
Мы ловили на длинные шнуры-самоловы, закинутые в море, бычков и
барабульку. Мимо нас проходили на заплатанных парусах черные дубки из
Очакова с горами полосатых арбузов. Задувал свежак, и дубки качались и до
бортов садились в воду, разбрасывая вокруг себя пену.
Багрицкий облизал соленые губы и, задыхаясь, начал читать нараспев "Поэму
об арбузе".
Девушка находит на берегу выброшенный прибоем арбуз с нарисованным
сердцем - очевидно, с погибшей шхуны.
И некому здесь надоумить ее,
Что в руки взяла она сердце мое!..
Он охотно читал на память стихи любого поэта. Память у него была
феноменальная. В его чтении даже в хорошо знакомых стихах неожиданно
появлялась новая, певучая мелодия. Ни до Багрицкого, ни после него я не
слыхал такого чтения.
Все звуковые качества каждого слова и строфы поднимались до своего
полного, томительного и щемящего выражения. Был ли то Берне с его песней о
Джоне Ячменное Зерно, блоковская "Донна Анна" или пушкинское "Для берегов
отчизны дальней... " - что бы ни читал Багрицкий, его нельзя было слушать
без сжимающего горло волнения - предвестника слез.
Из порта мы пошли на Греческий базар. Там была чайная, где выдавали к чаю
сахарин, ломтик черного хлеба и брынзу. С раннего утра мы не ели.
В Одессе в то время жил старый нищий. Он наводил страх на весь город тем,
что просил милостыню не так, как это обыкновенно делается. Он не унижался,
не протягивал дрожащую руку и не пел гнусаво: "Господа милосердные! Обратите
внимание на мое калецтво!"
Нет! Высокий, седобородый, с красными склеротическими глазами, он ходил
только по чайным. Еще не переступив порога, он начинал посылать хриплым,
громовым голосом проклятья на головы посетителей.
Самый жестокий библейский пророк Иеремия, прославленный как
непревзойденный мастер проклятий, мог бы, как говорят одесситы, "сойти на
нет" перед этим нищим.
- Где ваша совесть, люди вы или не люди?! - кричал этот старик и тут же
сам отвечал на свой риторический вопрос: - Какие же вы люди, когда сидите и
кушаете хлеб с жирной брынзой без всякого внимания, а старый человек ходит с
утра голодный и пустой, как бочонок! Узнала бы ваша мамаша, на что вы стали
похожи, так, может, она бы радовалась, что не дожила видеть такое
нахальство. А вы чего отворачиваетесь от меня, товарищ? Вы же не глухой?
Лучше успокойте свою черную совесть и помогите старому голодному человеку!
Все подавали этому нищему. Никто не мог вынести его натиска. Говорили,
что на собранные деньги старик крупно спекулировал солью.
В чайной нам подали чай и чудесную острую брынзу, завернутую в мокрую
полотняную тряпочку. От этой брынзы болели десны.
В это время вошел нищий и с порога уже закричал проклятья.
- Ага!