- зловеще сказал Багрицкий. - Он, кажется, попался. Пусть он
только подойдет к нам.
Пусть он только попробует подойти! Пусть он только осмелится подойти!
- Что же тогда будет? - спросил я.
- Худо ему будет, - ответил Багрицкий. - Ой, худо! Только бы он подошел к
нашему столику.
Нищий надвигался неумолимо. Наконец он остановился около нас, несколько
секунд смотрел на брынзу бешеными глазами, и что-то клокотало в его горле -
может быть, это была настолько сильная ярость, что старик задыхался и не мог
ее высказать. Но все-таки он прокашлялся и закричал:
- Когда, наконец, у этих молодых людей проснется совесть! Это же надо
посмотреть со стороны, как они торопятся скушать брынзу, чтобы не отдать
хоть четверть ее, - я не говорю - половину, - несчастному старику.
Багрицкий встал, прижал руку к сердцу и тихо и проникновенно начал
говорить, не спуская глаз со склеротического старика, - говорить с дрожью в
голосе, со слезой, с трагическим надрывом:
Друг мой, брат мой, усталый, страдающий брат,
Кто б ты ни был, не падай душой!
Нищий осекся. Он уставился на Багрицкого. Глаза его побелели. Потом он
начал медленно отступать и при словах: "Верь, настанет пора и погибнет Ваал"
- повернулся, опрокинул стул и побежал на согнутых ногах к выходу из чайной.
- Вот видите, - сказал Багрицкий серьезно, - даже одесские нищие не
выдерживают Надсона!
Вся чайная гремела от хохота.
Целыми днями Багрицкий пропадал в степи за Сухим лиманом и ловил там
силками птиц.
В беленной известкой комнате Багрицкого на Молдаванке висели десятки
клеток с облезлыми птицами. Он ими очень хвастался, особенно какими-то
необыкновенными джурбаями. Это были невзрачные степные жаворонки, такие же
растрепанные, как и все остальные птицы.
Из клеток все время сыпалась на голову гостям и хозяину шелуха от
расклеванных семян.
На корм для этих птиц Багрицкий тратил последние деньги.
Одесские газеты платали ему гроши: по пять- десять рублей за великолепные
стихи. Спустя несколько лет эти стихи знала и заучивала наизусть вся
молодежь.
Багрицкий, очевидно, считал, что это справедливо. Он не знал себе
настоящей цены и в практических делах был робок. Когда он в первый раз
приехал в Москву, то никогда не ходил один в издательства и редакции, а брал
с собой "для храбрости" кого-нибудь из друзей. Переговоры вел главным
образом друг, а Багрицкий помалкивал и улыбался.
В Москве он остановился у меня в подвале на Обыденском переулке. Приехав,
он предупредил: "Я буду стоять у вас постоем". И действительно, за целый
месяц он вышел в город только два раза, а все остальное время просидел на
тахте, поджав по-турецки ноги, задыхаясь от астматического кашля.
На тахте он был обложен книгами, чужими рукописями стихов и пустыми
коробками от папирос. На них он записывал свои стихи. Иногда он терял их, но
огорчался этим очень недолго.
Так он просидел весь месяц, восторгаясь "Улалаевщиной" Сельвинского,
рассказывая невероятные истории и беседуя с "литературными мальчиками" -
одесситами, налетевшими на него тучей, как только он появился в Москве.
Вскоре он совсем переехал в Москву и вместо птиц завел огромные аквариумы
с рыбами. Его комната была похожа на подводный мир. Он мог часами сидеть на
диване, думать и смотреть на разноцветных рыб.
Примерно такой же загадочный подводный м
только подойдет к нам.
Пусть он только попробует подойти! Пусть он только осмелится подойти!
- Что же тогда будет? - спросил я.
- Худо ему будет, - ответил Багрицкий. - Ой, худо! Только бы он подошел к
нашему столику.
Нищий надвигался неумолимо. Наконец он остановился около нас, несколько
секунд смотрел на брынзу бешеными глазами, и что-то клокотало в его горле -
может быть, это была настолько сильная ярость, что старик задыхался и не мог
ее высказать. Но все-таки он прокашлялся и закричал:
- Когда, наконец, у этих молодых людей проснется совесть! Это же надо
посмотреть со стороны, как они торопятся скушать брынзу, чтобы не отдать
хоть четверть ее, - я не говорю - половину, - несчастному старику.
Багрицкий встал, прижал руку к сердцу и тихо и проникновенно начал
говорить, не спуская глаз со склеротического старика, - говорить с дрожью в
голосе, со слезой, с трагическим надрывом:
Друг мой, брат мой, усталый, страдающий брат,
Кто б ты ни был, не падай душой!
Нищий осекся. Он уставился на Багрицкого. Глаза его побелели. Потом он
начал медленно отступать и при словах: "Верь, настанет пора и погибнет Ваал"
- повернулся, опрокинул стул и побежал на согнутых ногах к выходу из чайной.
- Вот видите, - сказал Багрицкий серьезно, - даже одесские нищие не
выдерживают Надсона!
Вся чайная гремела от хохота.
Целыми днями Багрицкий пропадал в степи за Сухим лиманом и ловил там
силками птиц.
В беленной известкой комнате Багрицкого на Молдаванке висели десятки
клеток с облезлыми птицами. Он ими очень хвастался, особенно какими-то
необыкновенными джурбаями. Это были невзрачные степные жаворонки, такие же
растрепанные, как и все остальные птицы.
Из клеток все время сыпалась на голову гостям и хозяину шелуха от
расклеванных семян.
На корм для этих птиц Багрицкий тратил последние деньги.
Одесские газеты платали ему гроши: по пять- десять рублей за великолепные
стихи. Спустя несколько лет эти стихи знала и заучивала наизусть вся
молодежь.
Багрицкий, очевидно, считал, что это справедливо. Он не знал себе
настоящей цены и в практических делах был робок. Когда он в первый раз
приехал в Москву, то никогда не ходил один в издательства и редакции, а брал
с собой "для храбрости" кого-нибудь из друзей. Переговоры вел главным
образом друг, а Багрицкий помалкивал и улыбался.
В Москве он остановился у меня в подвале на Обыденском переулке. Приехав,
он предупредил: "Я буду стоять у вас постоем". И действительно, за целый
месяц он вышел в город только два раза, а все остальное время просидел на
тахте, поджав по-турецки ноги, задыхаясь от астматического кашля.
На тахте он был обложен книгами, чужими рукописями стихов и пустыми
коробками от папирос. На них он записывал свои стихи. Иногда он терял их, но
огорчался этим очень недолго.
Так он просидел весь месяц, восторгаясь "Улалаевщиной" Сельвинского,
рассказывая невероятные истории и беседуя с "литературными мальчиками" -
одесситами, налетевшими на него тучей, как только он появился в Москве.
Вскоре он совсем переехал в Москву и вместо птиц завел огромные аквариумы
с рыбами. Его комната была похожа на подводный мир. Он мог часами сидеть на
диване, думать и смотреть на разноцветных рыб.
Примерно такой же загадочный подводный м