тавить.
- А я же и представил, - ответил он, - все по правде. Куст
большой-большой! Я сижу под ним, а утята всю ночь - свись, свись, свись.
- Очень уж коротко.
- Что ты, "коротко"! - удивился подпасок. - Всю-то ночь напролет: свись,
свись, свись... Соображая этот рассказ, я сказал:
- Как хорошо!
- Неуж плохо, - ответил он".
В своем писательском деле Пришвин был победителем. Невольно вспоминаются
его слова: "... Если даже дикие болота одни были свидетелями твоей победы,
то и они процветут необычайной красотой, - и весна останется тебе навсегда,
одна весна, слава победе".
Да, весна пришвинской прозы останется навсегда в жизни наших людей и
нашей советской литературы.
АЛЕКСАНДР ГРИН
Во времена моей юности все мы, гимназисты, зачитывались выпусками
"Универсальной библиотеки". Это были маленькие книги в желтой бумажной
обложке, напечатанные петитом.
Стоили они необыкновенно дешево. За десять копеек можно было прочесть
"Тартарена" Додэ или "Мистерии" Гамсуна, а за двадцать копеек - "Давида
Копперфильда" Диккенса или "Дон-Кихота" Сервантеса.
Русских писателей "Универсальная библиотека" печатала только в виде
исключения. Поэтому, когда я купил очередной выпуск со странным названием
"Синий каскад Теллури" и увидел на обложке имя автора - Александр Грин, -
то, естественно, подумал, что Грин иностранец.
В книге было несколько рассказов. Помню, я открыл книгу, стоя около
киоска, где я ее купил, и прочел наугад:
"Нет более бестолкового и чудесного порта, чем Лисе. Разноязычный этот
город напоминает бродягу, решившего наконец погрузиться в дебри оседлости.
Дома рассажены, как попало, среди нескольких намеков на улицы. Улиц в прямом
смысле слова не могло быть в Лиссе, потому что город возник на обрывках скал
и холмов, соединенных лестницами, мостами и узенькими тропинками.
Все это завалено сплошной густой тропической зеленью, в веерообразной
тени которой блестят детские пламенные глаза женщин Желтый камень, синяя
тень, живописные трещины старых стен. Где-нибудь на бугрообразном дворе -
огромная лодка, чинимая босоногим, трубку покуривающим нелюдимом. Пение
вдали и его эхо в оврагах. Рынки на сваях под тентами и огромными зонтиками.
Блеск оружия, яркое платье, аромат цветов и зелени, рождающий глухую тоску,
как во сне, о влюбленности и свиданиях. Гавань - грязная, как молодой
трубочист. Свитки парусов, их сон и крылатое утро, зеленая вода, скалы, даль
океана Ночью - магнетический пожар звезд, лодки со смеющимися голосами - вот
Лисе!"
Я читал, стоя в тени цветущего киевского каштана, читал не отрываясь,
пока не прочел до конца эту причудливую, как сон, необыкновенную книгу.
Внезапно я ощутил тоску по блеску ветра, по солоноватому запаху морской
воды, по Лиссу, по его жарким переулкам, опаляющим глазам женщин, шершавому
желтому камню с остатками белых ракушек, розовому дыму облаков, стремительно
взлетающему в синеву небосвода.
Нет! Это была, пожалуй, не тоска, а жестокое желание увидеть все это
воочию и беззаботно погрузиться в вольную приморскую жизнь.
И тут же я вспомнил, что какие-то отдельные черты этого блещущего мира я
уже знал. Неизвестный писатель Грин только собрал их на одной странице. Но
где я все это видел?
Я вспоминал недолго. Конечно, в Севастополе, в городе, как бы поднявшемся
из зеленых морских волн на ослепител
- А я же и представил, - ответил он, - все по правде. Куст
большой-большой! Я сижу под ним, а утята всю ночь - свись, свись, свись.
- Очень уж коротко.
- Что ты, "коротко"! - удивился подпасок. - Всю-то ночь напролет: свись,
свись, свись... Соображая этот рассказ, я сказал:
- Как хорошо!
- Неуж плохо, - ответил он".
В своем писательском деле Пришвин был победителем. Невольно вспоминаются
его слова: "... Если даже дикие болота одни были свидетелями твоей победы,
то и они процветут необычайной красотой, - и весна останется тебе навсегда,
одна весна, слава победе".
Да, весна пришвинской прозы останется навсегда в жизни наших людей и
нашей советской литературы.
АЛЕКСАНДР ГРИН
Во времена моей юности все мы, гимназисты, зачитывались выпусками
"Универсальной библиотеки". Это были маленькие книги в желтой бумажной
обложке, напечатанные петитом.
Стоили они необыкновенно дешево. За десять копеек можно было прочесть
"Тартарена" Додэ или "Мистерии" Гамсуна, а за двадцать копеек - "Давида
Копперфильда" Диккенса или "Дон-Кихота" Сервантеса.
Русских писателей "Универсальная библиотека" печатала только в виде
исключения. Поэтому, когда я купил очередной выпуск со странным названием
"Синий каскад Теллури" и увидел на обложке имя автора - Александр Грин, -
то, естественно, подумал, что Грин иностранец.
В книге было несколько рассказов. Помню, я открыл книгу, стоя около
киоска, где я ее купил, и прочел наугад:
"Нет более бестолкового и чудесного порта, чем Лисе. Разноязычный этот
город напоминает бродягу, решившего наконец погрузиться в дебри оседлости.
Дома рассажены, как попало, среди нескольких намеков на улицы. Улиц в прямом
смысле слова не могло быть в Лиссе, потому что город возник на обрывках скал
и холмов, соединенных лестницами, мостами и узенькими тропинками.
Все это завалено сплошной густой тропической зеленью, в веерообразной
тени которой блестят детские пламенные глаза женщин Желтый камень, синяя
тень, живописные трещины старых стен. Где-нибудь на бугрообразном дворе -
огромная лодка, чинимая босоногим, трубку покуривающим нелюдимом. Пение
вдали и его эхо в оврагах. Рынки на сваях под тентами и огромными зонтиками.
Блеск оружия, яркое платье, аромат цветов и зелени, рождающий глухую тоску,
как во сне, о влюбленности и свиданиях. Гавань - грязная, как молодой
трубочист. Свитки парусов, их сон и крылатое утро, зеленая вода, скалы, даль
океана Ночью - магнетический пожар звезд, лодки со смеющимися голосами - вот
Лисе!"
Я читал, стоя в тени цветущего киевского каштана, читал не отрываясь,
пока не прочел до конца эту причудливую, как сон, необыкновенную книгу.
Внезапно я ощутил тоску по блеску ветра, по солоноватому запаху морской
воды, по Лиссу, по его жарким переулкам, опаляющим глазам женщин, шершавому
желтому камню с остатками белых ракушек, розовому дыму облаков, стремительно
взлетающему в синеву небосвода.
Нет! Это была, пожалуй, не тоска, а жестокое желание увидеть все это
воочию и беззаботно погрузиться в вольную приморскую жизнь.
И тут же я вспомнил, что какие-то отдельные черты этого блещущего мира я
уже знал. Неизвестный писатель Грин только собрал их на одной странице. Но
где я все это видел?
Я вспоминал недолго. Конечно, в Севастополе, в городе, как бы поднявшемся
из зеленых морских волн на ослепител