эмоциональной скудости и
неграмотности автора, но в его вялом, рыбьем глазе.
Такие повести и романы хочется разбить, как наглухо заклеенное окно в
душной и пыльной комнате, чтобы со звоном полетели осколки и сразу же
хлынули снаружи ветер, шум дождя, крики детей, гудки паровозов, блеск мокрых
мостовых, - ворвалась бы вся жизнь с ее беспорядочной на первый взгляд и
прекрасной пестротой света, красок и шумов.
У нас немало книг, написанных как будто слепыми. Предназначены они для
зрячих, и в этом заключается вся нелепость появления таких книг.
Для того чтобы прозреть, нужно не только смотреть по сторонам. Нужно
научиться видеть. Хорошо может видеть людей и землю только тот, кто их
любит. Стертость и бесцветность прозы часто бывает следствием холодной крови
писателя, грозным признаком его омертвения. Но иногда это простое неумение,
свидетельствующее о недостатке культуры. Тогда это дело, как говорится,
поправимое.
Как видеть, как воспринимать свет и краски - этому могут научить нас
художники. Они видят лучше нас. И они умеют помнить увиденное.
Когда я был еще юным писателем, знакомый художник сказал мне:
- Вы, мой милый, еще не совсем ясно видите. Несколько мутновато. И грубо.
Судя по вашим рассказам, вы замечаете только основные цвета и сильно
окрашенные поверхности, а переходы и оттенки сливаются у вас в нечто
однообразное.
- Что же я могу поделать! - ответил я, оправдываясь - Такой уж глаз.
- Ерунда! Хороший глаз - дело наживное. Поработайте, не ленитесь, над
зрением. Держите его, как говорится, в струне. Попробуйте месяц или два
смотреть на все с мыслью, что вам это обязательно надо написать красками. В
трамвае, в автобусе, всюду смотрите на людей именно так. И через два-три дня
вы убедитесь, что до этого вы не видели на лицах и десятой доли того, что
заметили теперь. А через два месяца вы научитесь видеть, и вам уже не надо
будет понуждать себя к этому.
Я послушался художника, и действительно - и люди и вещи оказались гораздо
интереснее, чем раньше, когда я смотрел на них бегло и торопливо.
И меня охватило едкое сожаление о глупо потраченном времени. Сколько бы я
мог увидеть за прошлые годы превосходных вещей! Сколько интересного
необратимо ушло, и его уже не воскресишь!
Это был первый урок, который я получил от художника. Второй урок был
нагляднее.
Однажды осенью я ехал из Москвы в Ленинград, но не через Калинин и
Бологое, а с Савеловского вокзала - через Калязин и Хвойную.
Многие москвичи и ленинградцы даже не подозревают о существовании этого
пути. Он хотя и дальше, но интереснее, чем привычный путь на Бологое.
Интереснее тем, что дорога проходит по пустынным и лесистым краям.
Моим попутчиком оказался маленький человек с узенькими, но очень живыми
глазами. Одет он был мешковато. Человек этот вез большой ящик с масляными
красками и рулоны загрунтованного холста. Нетрудно было догадаться, что это
художник.
Мы разговорились. Мой попутчик рассказал, что едет под город Тихвин, где
есть у него приятель лесник, будет жить у него на кордоне и писать осень.
- А почему же вы забираетесь так далеко, под Тихвин? - спросил я.
- Там у меня облюбовано одно место, -доверительно ответил художник. -
Всем местам место! Такого второго нигде не найдете. Чистый осиновый лес!
Кое-где только попадаются редкие ели. Осина дает осенью
неграмотности автора, но в его вялом, рыбьем глазе.
Такие повести и романы хочется разбить, как наглухо заклеенное окно в
душной и пыльной комнате, чтобы со звоном полетели осколки и сразу же
хлынули снаружи ветер, шум дождя, крики детей, гудки паровозов, блеск мокрых
мостовых, - ворвалась бы вся жизнь с ее беспорядочной на первый взгляд и
прекрасной пестротой света, красок и шумов.
У нас немало книг, написанных как будто слепыми. Предназначены они для
зрячих, и в этом заключается вся нелепость появления таких книг.
Для того чтобы прозреть, нужно не только смотреть по сторонам. Нужно
научиться видеть. Хорошо может видеть людей и землю только тот, кто их
любит. Стертость и бесцветность прозы часто бывает следствием холодной крови
писателя, грозным признаком его омертвения. Но иногда это простое неумение,
свидетельствующее о недостатке культуры. Тогда это дело, как говорится,
поправимое.
Как видеть, как воспринимать свет и краски - этому могут научить нас
художники. Они видят лучше нас. И они умеют помнить увиденное.
Когда я был еще юным писателем, знакомый художник сказал мне:
- Вы, мой милый, еще не совсем ясно видите. Несколько мутновато. И грубо.
Судя по вашим рассказам, вы замечаете только основные цвета и сильно
окрашенные поверхности, а переходы и оттенки сливаются у вас в нечто
однообразное.
- Что же я могу поделать! - ответил я, оправдываясь - Такой уж глаз.
- Ерунда! Хороший глаз - дело наживное. Поработайте, не ленитесь, над
зрением. Держите его, как говорится, в струне. Попробуйте месяц или два
смотреть на все с мыслью, что вам это обязательно надо написать красками. В
трамвае, в автобусе, всюду смотрите на людей именно так. И через два-три дня
вы убедитесь, что до этого вы не видели на лицах и десятой доли того, что
заметили теперь. А через два месяца вы научитесь видеть, и вам уже не надо
будет понуждать себя к этому.
Я послушался художника, и действительно - и люди и вещи оказались гораздо
интереснее, чем раньше, когда я смотрел на них бегло и торопливо.
И меня охватило едкое сожаление о глупо потраченном времени. Сколько бы я
мог увидеть за прошлые годы превосходных вещей! Сколько интересного
необратимо ушло, и его уже не воскресишь!
Это был первый урок, который я получил от художника. Второй урок был
нагляднее.
Однажды осенью я ехал из Москвы в Ленинград, но не через Калинин и
Бологое, а с Савеловского вокзала - через Калязин и Хвойную.
Многие москвичи и ленинградцы даже не подозревают о существовании этого
пути. Он хотя и дальше, но интереснее, чем привычный путь на Бологое.
Интереснее тем, что дорога проходит по пустынным и лесистым краям.
Моим попутчиком оказался маленький человек с узенькими, но очень живыми
глазами. Одет он был мешковато. Человек этот вез большой ящик с масляными
красками и рулоны загрунтованного холста. Нетрудно было догадаться, что это
художник.
Мы разговорились. Мой попутчик рассказал, что едет под город Тихвин, где
есть у него приятель лесник, будет жить у него на кордоне и писать осень.
- А почему же вы забираетесь так далеко, под Тихвин? - спросил я.
- Там у меня облюбовано одно место, -доверительно ответил художник. -
Всем местам место! Такого второго нигде не найдете. Чистый осиновый лес!
Кое-где только попадаются редкие ели. Осина дает осенью