митрова, Вербилок, Талдома. Тысячи людей перебывали на этой
реке. Были среди этих людей писатели, художники и поэты. И никто не заметил
в Дубне ничего особенного, достойного описания. Никто не прошел по ее
берегам, как по неоткрытой стране.
Сделал это Пришвин. И скромная Дубна засверкала под его пером среди
туманов и тлеющих закатов, как географическая находка, как открытие, как
одна из интереснейших рек страны - со своей особой жизнью, растительностью,
единственным, свойственным только ей ландшафтом, бытом приречных жителей и
историей.
У нас были и есть ученые-поэты, такие, как Тимирязев, Ключевский,
Кайгородов, Ферсман, Обручев, Мензбир, Арсеньев, как умерший в молодых годах
ботаник Кожевников, написавший строго научную и увлекательную книгу о весне
и осени в жизни растений.
И у нас были и есть писатели, сумевшие ввести науку в свои повести и
романы как необходимейшее качество прозы, - Мельников-Печерский, Аксаков,
Горький, Пинегин и другие.
Но Пришвин занимает среди этих писателей особое место. Его обширные
познания в области этнографии, фенологии, ботаники, зоологии, агрономии,
метеорологии, истории, фольклора, орнитологии, географии, краеведения и
других наук органически входят в его писательскую жизнь. Они не лежат
мертвым грузом. Они живут в нем, непрерывно обогащаясь его опытом, его
наблюдательностью, его счастливым свойством видеть научные явления в самом
их поэтическом выражении, на малых и больших, но одинаково неожиданных
примерах.
Пришвин пишет о человеке, как бы чуть прищурившись от своей
проницательности. Его не интересует наносное. Его занимает та мечта, что
живет у каждого в сердце, будь он лесоруб, сапожник, охотник или знаменитый
ученый.
Вытащить из человека наружу его сокровенную мечту - вот в чем задача. А
сделать это трудно. Ничто человек так глубоко не прячет, как мечту. Может
быть, потому, что она не выносит самого малого осмеяния, даже шутки, и уж,
конечно, не выносит прикосновения равнодушных рук.
Только единомышленнику можно безнаказанно поверить мечту. Таким
единомышленником безвестны к наших мечтателей и был Пришвин. Вспомните хотя
бы его рассказ "Башмаки" о сапожниках-"волчках" из Марьиной Рощи, задумавших
сделать самую изящную и легкую в мире обувь для женщины коммунистического
общества.
После Пришвина осталось большое количество записей и дневников. В этих
записях заключено много размышлений Михаила Михайловича о писательском
мастерстве. В этом деле он был так же проницателен, как и в своем отношении
к природе.
Мне кажется образцовым по верности мысли рассказ Пришвина о простоте
прозы. Называется он "Сочинитель". В рассказе идет разговор писателя с
мальчишкой, подпаском о литературе.
Вот этот разговор. Подпасок говорит Пришвину:
"- Если бы ты по правде писал, а то ведь, наверное, все выдумал.
- Не все, - ответил я, - но есть немного.
- Вот я бы - так написал!
- Все бы по правде?
- Все. Вот взял бы и про ночь написал, как ночь на болоте проходит.
- Ну, как же?
- А вот так! Ночь. Куст большой-большой у бочага. Я сижу под кустом, а
утята - свись, свись, свись...
Остановился. Я подумал - он ищет слов или дожидается образов. Но он вынул
жалейку и стал просверливать в ней дырочку.
- Ну, а дальше-то что? - спросил я. - Ты же по правде хотел ночь
предс
реке. Были среди этих людей писатели, художники и поэты. И никто не заметил
в Дубне ничего особенного, достойного описания. Никто не прошел по ее
берегам, как по неоткрытой стране.
Сделал это Пришвин. И скромная Дубна засверкала под его пером среди
туманов и тлеющих закатов, как географическая находка, как открытие, как
одна из интереснейших рек страны - со своей особой жизнью, растительностью,
единственным, свойственным только ей ландшафтом, бытом приречных жителей и
историей.
У нас были и есть ученые-поэты, такие, как Тимирязев, Ключевский,
Кайгородов, Ферсман, Обручев, Мензбир, Арсеньев, как умерший в молодых годах
ботаник Кожевников, написавший строго научную и увлекательную книгу о весне
и осени в жизни растений.
И у нас были и есть писатели, сумевшие ввести науку в свои повести и
романы как необходимейшее качество прозы, - Мельников-Печерский, Аксаков,
Горький, Пинегин и другие.
Но Пришвин занимает среди этих писателей особое место. Его обширные
познания в области этнографии, фенологии, ботаники, зоологии, агрономии,
метеорологии, истории, фольклора, орнитологии, географии, краеведения и
других наук органически входят в его писательскую жизнь. Они не лежат
мертвым грузом. Они живут в нем, непрерывно обогащаясь его опытом, его
наблюдательностью, его счастливым свойством видеть научные явления в самом
их поэтическом выражении, на малых и больших, но одинаково неожиданных
примерах.
Пришвин пишет о человеке, как бы чуть прищурившись от своей
проницательности. Его не интересует наносное. Его занимает та мечта, что
живет у каждого в сердце, будь он лесоруб, сапожник, охотник или знаменитый
ученый.
Вытащить из человека наружу его сокровенную мечту - вот в чем задача. А
сделать это трудно. Ничто человек так глубоко не прячет, как мечту. Может
быть, потому, что она не выносит самого малого осмеяния, даже шутки, и уж,
конечно, не выносит прикосновения равнодушных рук.
Только единомышленнику можно безнаказанно поверить мечту. Таким
единомышленником безвестны к наших мечтателей и был Пришвин. Вспомните хотя
бы его рассказ "Башмаки" о сапожниках-"волчках" из Марьиной Рощи, задумавших
сделать самую изящную и легкую в мире обувь для женщины коммунистического
общества.
После Пришвина осталось большое количество записей и дневников. В этих
записях заключено много размышлений Михаила Михайловича о писательском
мастерстве. В этом деле он был так же проницателен, как и в своем отношении
к природе.
Мне кажется образцовым по верности мысли рассказ Пришвина о простоте
прозы. Называется он "Сочинитель". В рассказе идет разговор писателя с
мальчишкой, подпаском о литературе.
Вот этот разговор. Подпасок говорит Пришвину:
"- Если бы ты по правде писал, а то ведь, наверное, все выдумал.
- Не все, - ответил я, - но есть немного.
- Вот я бы - так написал!
- Все бы по правде?
- Все. Вот взял бы и про ночь написал, как ночь на болоте проходит.
- Ну, как же?
- А вот так! Ночь. Куст большой-большой у бочага. Я сижу под кустом, а
утята - свись, свись, свись...
Остановился. Я подумал - он ищет слов или дожидается образов. Но он вынул
жалейку и стал просверливать в ней дырочку.
- Ну, а дальше-то что? - спросил я. - Ты же по правде хотел ночь
предс