ьное белое солнце и перерезанном
полосами теней, синих, как небо. Вся веселая путаница Севастополя была
здесь, на страницах Грина.
Я начал читать дальше и наткнулся на матросскую песенку:
Южный Крест там сияет вдали
С первым ветром проснется компас.
Бог, храня корабли,
Да помилует нас!
Тогда я еще не знал, что Грин сам придумывал песенки для своих рассказов.
Люди пьянеют от вина, солнечного сверкания, от беззаботной радости,
щедрости жизни, никогда не устающей вводить нас в блеск и прохладу своих
заманчивых уголков, наконец - от "чувства высокого".
Все это существовало в рассказах Грина. Они опьяняли, как душистый
воздух, что сбивает нас с ног после чада душных городов.
Так я познакомился с Грином. Когда я узнал, что Грин русский и что зовут
его Александр Степанович Гриневский, то не был этим особенно удивлен. Может
быть, потому, что Грин был для меня к тому времени явным черноморцем,
представителем в литературе того племени писателей, к которому принадлежали
и Багрицкий, и Катаев, и многие другие писатели-черноморцы.
Удивился я, когда узнал биографию Грина, узнал его неслыханно тяжкую
жизнь отщепенца и неприкаянного бродяги. Было непонятно, как этот замкнутый
и избитый невзгодами человек пронес через мучительное существование великий
дар мощного и чистого воображения, веру в человека и застенчивую улыбку.
Недаром он написал о себе, что "всегда видел облачный пейзаж над дрянью и
мусором невысоких построек".
Он с полным правом мог бы сказать о себе словами французского писателя
Жюля Ренара: "Моя родина - там, где проплывают самые прекрасные облака".
Если бы Грин умер, оставив нам только одну свою поэму в прозе "Алые
паруса", то и этого было бы довольно, чтобы поставить его в ряды
замечательных писателей, тревожащих человеческое сердце призывом к
совершенству.
Грин писал почти все свои вещи в оправдание мечты. Мы должны быть
благодарны ему за это. Мы знаем, что будущее, к которому мы стремимся,
родилось из непобедимого человеческого свойства - умения мечтать и любить.
ЭДУАРД БАГРИЦКИЙ
Можно заранее предупредить биографов Эдуарда Багрицкого, что им придется
хлебнуть много горя, или, как говорят, "узнать, почем фунт лиха", потому что
биографию Багрицкого установить трудно.
Багрицкий столько рассказывал о себе удивительных небылиц, они в конце
концов так крепко срослись с его жизнью, что порой невозможно распознать,
где истина, а где легенда. Невозможно восстановить правду, "одну только
правду и ничего, кроме правды".
К тому же я не уверен в том, стоит ли вообще заниматься этим
неблагодарным трудом. Выдумки Багрицкого были характерной частью его
биографии. Он сам искренне верил в них.
Без них нельзя себе представить этого поэта с серыми смеющимися глазами и
задыхающимся, но певучим голосом.
На побережье Эгейского моря живет живописное племя "леватийцев" - веселых
и деятельных людей. Это племя объединяет представителей разных народов-
греков и турок, арабов и евреев, сирийцев и итальянцев.
У нас в Советском Союзе есть свои "левантинцы". Это "черноморцы" - тоже
люди разных народов, но одинаково жизнерадостные, насмешливые, смелые и
-влюбленные без памяти в свое Черное море, в сухое солнце, портовую
жизнь, в "Одессу-маму", в абрикосы и кавуны, в пестрое кипение береговой
жиз
полосами теней, синих, как небо. Вся веселая путаница Севастополя была
здесь, на страницах Грина.
Я начал читать дальше и наткнулся на матросскую песенку:
Южный Крест там сияет вдали
С первым ветром проснется компас.
Бог, храня корабли,
Да помилует нас!
Тогда я еще не знал, что Грин сам придумывал песенки для своих рассказов.
Люди пьянеют от вина, солнечного сверкания, от беззаботной радости,
щедрости жизни, никогда не устающей вводить нас в блеск и прохладу своих
заманчивых уголков, наконец - от "чувства высокого".
Все это существовало в рассказах Грина. Они опьяняли, как душистый
воздух, что сбивает нас с ног после чада душных городов.
Так я познакомился с Грином. Когда я узнал, что Грин русский и что зовут
его Александр Степанович Гриневский, то не был этим особенно удивлен. Может
быть, потому, что Грин был для меня к тому времени явным черноморцем,
представителем в литературе того племени писателей, к которому принадлежали
и Багрицкий, и Катаев, и многие другие писатели-черноморцы.
Удивился я, когда узнал биографию Грина, узнал его неслыханно тяжкую
жизнь отщепенца и неприкаянного бродяги. Было непонятно, как этот замкнутый
и избитый невзгодами человек пронес через мучительное существование великий
дар мощного и чистого воображения, веру в человека и застенчивую улыбку.
Недаром он написал о себе, что "всегда видел облачный пейзаж над дрянью и
мусором невысоких построек".
Он с полным правом мог бы сказать о себе словами французского писателя
Жюля Ренара: "Моя родина - там, где проплывают самые прекрасные облака".
Если бы Грин умер, оставив нам только одну свою поэму в прозе "Алые
паруса", то и этого было бы довольно, чтобы поставить его в ряды
замечательных писателей, тревожащих человеческое сердце призывом к
совершенству.
Грин писал почти все свои вещи в оправдание мечты. Мы должны быть
благодарны ему за это. Мы знаем, что будущее, к которому мы стремимся,
родилось из непобедимого человеческого свойства - умения мечтать и любить.
ЭДУАРД БАГРИЦКИЙ
Можно заранее предупредить биографов Эдуарда Багрицкого, что им придется
хлебнуть много горя, или, как говорят, "узнать, почем фунт лиха", потому что
биографию Багрицкого установить трудно.
Багрицкий столько рассказывал о себе удивительных небылиц, они в конце
концов так крепко срослись с его жизнью, что порой невозможно распознать,
где истина, а где легенда. Невозможно восстановить правду, "одну только
правду и ничего, кроме правды".
К тому же я не уверен в том, стоит ли вообще заниматься этим
неблагодарным трудом. Выдумки Багрицкого были характерной частью его
биографии. Он сам искренне верил в них.
Без них нельзя себе представить этого поэта с серыми смеющимися глазами и
задыхающимся, но певучим голосом.
На побережье Эгейского моря живет живописное племя "леватийцев" - веселых
и деятельных людей. Это племя объединяет представителей разных народов-
греков и турок, арабов и евреев, сирийцев и итальянцев.
У нас в Советском Союзе есть свои "левантинцы". Это "черноморцы" - тоже
люди разных народов, но одинаково жизнерадостные, насмешливые, смелые и
-влюбленные без памяти в свое Черное море, в сухое солнце, портовую
жизнь, в "Одессу-маму", в абрикосы и кавуны, в пестрое кипение береговой
жиз