в. Таков был его музыкальный мир.
Музыка его книг была такой же могучей, как гром океанских прибоев. От нее
содрогалась земля. И содрогались слабые человеческие сердца.
Но он не жалел их. Он был неистов в своем стремлении заразить все
человечество своим гневом, восторгом и своей шумной любовью.
Он был не только рыцарем свободы. Он был ее глашатаем, ее вестником, ее
трубадуром. Он как бы кричал на перекрестках всех земных дорог: "К оружью,
граждане!"
Он ворвался в классический и скучноватый век, как ураганный ветер, как
вихрь, что несет потоки дождя, листья, тучи, лепестки цветов, пороховой дым
и сорванные со шляп кокарды.
Этот ветер был назван Романтикой.
Он просквозил застоявшийся воздух Европы и наполнил его дыханием
неукротимой мечты.
Я был оглушен и очарован этим неистовым писателем еще в детстве, когда
прочитал пять раз подряд "Отверженных". Я кончал этот роман и в этот же день
принимался за него снова.
Я достал карту Парижа и отмечал на ней все те места, где происходило
действие этого романа. Я как бы сам стал его участником и до сих пор в
глубине души считаю Жана Вальжана, Козетту и Гавроша друзьями детства.
Париж с тех пор стал не только родиной героев Виктора Гюго, но и моей. Я
полюбил его, никогда не видев. С годами это чувство становилось крепче.
К Парижу Виктора Гюго присоединился Париж Бальзака, Мопассана, Дюма,
Флобера, Золя, Жюля Валлеса, Анатоля Франса, Роллана, Додэ, Париж Вийона и
Рембо, Мериме и Стендаля, Барбюсса и Беранже.
Я собирал стихи о Париже и выписывал их в отдельную тетрадь. К сожалению,
я ее потерял, но многие строчки из этих стихов запомнил наизусть. Разные
строчки - и пышные и простые.
Вы увидите сказочный город,
О котором молились века,
И душа позабудет укоры,
И усталая дрогнет рука.
В Люксембургском саду у фонтана
Вы пройдете по дальней меже
Под широкой листвою платанов,
Как Мими из романа Мюрже...
Гюго внушил многим из нас эту первую любовь к Парижу, и за это мы
благодарны ему. Особенно те, кому не посчастливится увидеть этот великий
город.
МИХАИЛ ПРИШВИН
Если бы природа могла чувствовать благодарность к человеку за то, что он
проник в ее жизнь и воспел ее, то прежде всего эта благодарность выпала бы
на долю Михаила Пришвина.
Михаил Михайлович Пришвин - это было имя для города, а в тех местах, где
Пришвин чувствовал себя дома - в избах объездчиков, в затянутых туманом
речных поймах, под тучами и звездами полевого русского неба, - звали его
просто "Михалычем". И, очевидно, огорчались, когда этот человек исчезал в
городах, где только ласточки, гнездившиеся под железными крышами, напоминали
ему об его "журавлиной родине".
Жизнь Пришвина - пример того, как человек отрешился от всего наносного,
навязанного ему средой и начал жить только "по велению сердца". В таком
образе жизни заключается величайший здравый смысл. Человек, живущий "по
сердцу", в согласии со своим внутренним миром, - всегда созидатель,
обогатитель и художник.
Неизвестно, что сделал бы в своей жизни Пришвин, если бы он остался
агрономом (это была его первая профессия). Во всяком случае, он вряд бы
открыл миллионам людей русскую природу как мир тончайшей и светлой поэзии.
Просто на это у него не хватило бы времени. Природа требует пристального
глаза и непрерывной внутренней работ
Музыка его книг была такой же могучей, как гром океанских прибоев. От нее
содрогалась земля. И содрогались слабые человеческие сердца.
Но он не жалел их. Он был неистов в своем стремлении заразить все
человечество своим гневом, восторгом и своей шумной любовью.
Он был не только рыцарем свободы. Он был ее глашатаем, ее вестником, ее
трубадуром. Он как бы кричал на перекрестках всех земных дорог: "К оружью,
граждане!"
Он ворвался в классический и скучноватый век, как ураганный ветер, как
вихрь, что несет потоки дождя, листья, тучи, лепестки цветов, пороховой дым
и сорванные со шляп кокарды.
Этот ветер был назван Романтикой.
Он просквозил застоявшийся воздух Европы и наполнил его дыханием
неукротимой мечты.
Я был оглушен и очарован этим неистовым писателем еще в детстве, когда
прочитал пять раз подряд "Отверженных". Я кончал этот роман и в этот же день
принимался за него снова.
Я достал карту Парижа и отмечал на ней все те места, где происходило
действие этого романа. Я как бы сам стал его участником и до сих пор в
глубине души считаю Жана Вальжана, Козетту и Гавроша друзьями детства.
Париж с тех пор стал не только родиной героев Виктора Гюго, но и моей. Я
полюбил его, никогда не видев. С годами это чувство становилось крепче.
К Парижу Виктора Гюго присоединился Париж Бальзака, Мопассана, Дюма,
Флобера, Золя, Жюля Валлеса, Анатоля Франса, Роллана, Додэ, Париж Вийона и
Рембо, Мериме и Стендаля, Барбюсса и Беранже.
Я собирал стихи о Париже и выписывал их в отдельную тетрадь. К сожалению,
я ее потерял, но многие строчки из этих стихов запомнил наизусть. Разные
строчки - и пышные и простые.
Вы увидите сказочный город,
О котором молились века,
И душа позабудет укоры,
И усталая дрогнет рука.
В Люксембургском саду у фонтана
Вы пройдете по дальней меже
Под широкой листвою платанов,
Как Мими из романа Мюрже...
Гюго внушил многим из нас эту первую любовь к Парижу, и за это мы
благодарны ему. Особенно те, кому не посчастливится увидеть этот великий
город.
МИХАИЛ ПРИШВИН
Если бы природа могла чувствовать благодарность к человеку за то, что он
проник в ее жизнь и воспел ее, то прежде всего эта благодарность выпала бы
на долю Михаила Пришвина.
Михаил Михайлович Пришвин - это было имя для города, а в тех местах, где
Пришвин чувствовал себя дома - в избах объездчиков, в затянутых туманом
речных поймах, под тучами и звездами полевого русского неба, - звали его
просто "Михалычем". И, очевидно, огорчались, когда этот человек исчезал в
городах, где только ласточки, гнездившиеся под железными крышами, напоминали
ему об его "журавлиной родине".
Жизнь Пришвина - пример того, как человек отрешился от всего наносного,
навязанного ему средой и начал жить только "по велению сердца". В таком
образе жизни заключается величайший здравый смысл. Человек, живущий "по
сердцу", в согласии со своим внутренним миром, - всегда созидатель,
обогатитель и художник.
Неизвестно, что сделал бы в своей жизни Пришвин, если бы он остался
агрономом (это была его первая профессия). Во всяком случае, он вряд бы
открыл миллионам людей русскую природу как мир тончайшей и светлой поэзии.
Просто на это у него не хватило бы времени. Природа требует пристального
глаза и непрерывной внутренней работ