оват в этом. Но чем поможешь, что
поделаешь, когда уже нет сил и соль слоями оседает у него в голове! Он даже
слышит по временам треск ее маленьких острых кристаллов, когда они вонзаются
в мозг.
Работница! Наивная, прелестная девушка! Она начиталась его рассказов,
один только раз в жизни видела Мопассана и полюбила его со всем пылом своего
сердца - такого же чистого, как и ее сияющие глаза.
Наивная девушка! Она узнала, что Мопассан не женат и одинок, и безумная
мысль отдать ему свою жизнь, заботиться о нем, быть его другом, женой, рабой
и служанкой зародилась у нее с такой силой, что она не могла ей противиться.
Она была бедна и плохо одета. Целый год она голодала и откладывала сантим
за сантимом, чтобы сшить себе изящный туалет и появиться в нем перед
Мопассаном.
Наконец туалет был готов. Она проснулась ранним утром, когда Париж еще
спал, когда сны заволакивали его, как туман, и сквозь этот туман неярко
светило только что вставшее солнце. Это был тот единственный час, когда в
аллеях лип на бульварах можно было услышать пение птиц.
Она облилась холодной водой и медленно и осторожно, как невесомые и
душистые драгоценности, начала одевать на себя тончайшие чулки и маленькие
блестящие туфли и, наконец, прекрасное платье. Она посмотрелась в зеркало и
не поверила своему отражению. Перед ней стояла искрящаяся радостью и
волнением тонкая, прелестная женщина с темными от любви глазами и нежным
алым ртом. Да, такой она появится перед Мопассаном и признается ему во всем.
Мопассан жил на даче за городом. Она позвонила у калитки. Ей открыл один
из друзей Мопассана, жуир, циник и ловелас. Он, усмехаясь и раздевая ее
глазами, сказал, что господина Мопассана нет дома, что он уехал на несколько
дней со своей любовницей в Этрета.
Она вскрикнула и быстро пошла прочь, хватаясь маленькой рукой в слишком
тугой лайковой перчатке за прутья железной ограды.
Друг Мопассана догнал ее, усадил в фиакр и отвез в Париж. Она плакала,
бессвязно говорила о мести и в тот же вечер, назло себе, назло Мопассану,
отдалась этому жуиру.
Через год она уже была известна в Париже как одна из молодых куртизанок.
А Мопассан, узнав тогда об этом от своего друга, не выгнал его, не дал ему
пощечину, не вызвал его на дуэль, а только усмехнулся: история с девушкой
показалась ему довольно забавной. Да, пожалуй, это был неплохой сюжет для
рассказа.
Как страшно, что сейчас нельзя было вернуть то время, когда эта девушка
стояла за калиткой его дома, как благоухающая весна, и доверчиво держала в
протянутых к нему маленьких ладонях свое сердце!
Он даже не знал ее имени и называл ее теперь самыми ласковыми именами,
какие он мог придумать.
Он извивался от боли. Он готов был целовать следы ее ног и умолять о
прощении, он, недоступный, великий Мопассан. Но ничем уже нельзя было
помочь. Вся эта история послужила лишь поводом для того, чтобы Бурже мог
написать еще один забавный анекдот из области малопонятных человеческих
чувств.
Малопонятных? Нет, очень понятных теперь для него! Они благословенны, эти
чувства! Они-святая святых нашего несовершенного мира! И он написал бы
сейчас об этом со всей силой своего таланта и мастерства, если бы не соль.
Она съедала его, несмотря на то, что он выплевывал ее целыми горстями.
Целыми едкими большими горстями.
МАКСИМ ГОРЬКИЙ
Об Алексее Максимови
поделаешь, когда уже нет сил и соль слоями оседает у него в голове! Он даже
слышит по временам треск ее маленьких острых кристаллов, когда они вонзаются
в мозг.
Работница! Наивная, прелестная девушка! Она начиталась его рассказов,
один только раз в жизни видела Мопассана и полюбила его со всем пылом своего
сердца - такого же чистого, как и ее сияющие глаза.
Наивная девушка! Она узнала, что Мопассан не женат и одинок, и безумная
мысль отдать ему свою жизнь, заботиться о нем, быть его другом, женой, рабой
и служанкой зародилась у нее с такой силой, что она не могла ей противиться.
Она была бедна и плохо одета. Целый год она голодала и откладывала сантим
за сантимом, чтобы сшить себе изящный туалет и появиться в нем перед
Мопассаном.
Наконец туалет был готов. Она проснулась ранним утром, когда Париж еще
спал, когда сны заволакивали его, как туман, и сквозь этот туман неярко
светило только что вставшее солнце. Это был тот единственный час, когда в
аллеях лип на бульварах можно было услышать пение птиц.
Она облилась холодной водой и медленно и осторожно, как невесомые и
душистые драгоценности, начала одевать на себя тончайшие чулки и маленькие
блестящие туфли и, наконец, прекрасное платье. Она посмотрелась в зеркало и
не поверила своему отражению. Перед ней стояла искрящаяся радостью и
волнением тонкая, прелестная женщина с темными от любви глазами и нежным
алым ртом. Да, такой она появится перед Мопассаном и признается ему во всем.
Мопассан жил на даче за городом. Она позвонила у калитки. Ей открыл один
из друзей Мопассана, жуир, циник и ловелас. Он, усмехаясь и раздевая ее
глазами, сказал, что господина Мопассана нет дома, что он уехал на несколько
дней со своей любовницей в Этрета.
Она вскрикнула и быстро пошла прочь, хватаясь маленькой рукой в слишком
тугой лайковой перчатке за прутья железной ограды.
Друг Мопассана догнал ее, усадил в фиакр и отвез в Париж. Она плакала,
бессвязно говорила о мести и в тот же вечер, назло себе, назло Мопассану,
отдалась этому жуиру.
Через год она уже была известна в Париже как одна из молодых куртизанок.
А Мопассан, узнав тогда об этом от своего друга, не выгнал его, не дал ему
пощечину, не вызвал его на дуэль, а только усмехнулся: история с девушкой
показалась ему довольно забавной. Да, пожалуй, это был неплохой сюжет для
рассказа.
Как страшно, что сейчас нельзя было вернуть то время, когда эта девушка
стояла за калиткой его дома, как благоухающая весна, и доверчиво держала в
протянутых к нему маленьких ладонях свое сердце!
Он даже не знал ее имени и называл ее теперь самыми ласковыми именами,
какие он мог придумать.
Он извивался от боли. Он готов был целовать следы ее ног и умолять о
прощении, он, недоступный, великий Мопассан. Но ничем уже нельзя было
помочь. Вся эта история послужила лишь поводом для того, чтобы Бурже мог
написать еще один забавный анекдот из области малопонятных человеческих
чувств.
Малопонятных? Нет, очень понятных теперь для него! Они благословенны, эти
чувства! Они-святая святых нашего несовершенного мира! И он написал бы
сейчас об этом со всей силой своего таланта и мастерства, если бы не соль.
Она съедала его, несмотря на то, что он выплевывал ее целыми горстями.
Целыми едкими большими горстями.
МАКСИМ ГОРЬКИЙ
Об Алексее Максимови