че Горьком писали так много, что если бы это не был
неисчерпаемый человек, то можно было бы легко смутиться, отступить и не
прибавить к тому, что уже написано о нем, ни одной строчки.
Горький занимает большое место в жизни каждого из нас. Я даже решусь
сказать, что существует
"чувство Горького", ощущение его постоянного присутствия в нашей жизни.
Для меня в Горьком - вся Россия. Как я не могу представить себе Россию
без Волги, так я не могу подумать, что в ней нет Горького.
Он был полномочным представителем бесконечно талантливого русского
народа. Он любил и досконально знал Россию, знал, как говорят геологи, во
всех "разрезах" - и в пространстве и во времени. Не было ничего, чем бы он
пренебрегал в этой стране и что бы он не увидел по-своему, по-горьковски.
Это был ловец талантов, человек, определяющий эпоху. От таких людей, как
Горький, можно начинать летоисчисление.
При первом знакомстве меня прежде всего поразило в нем необыкновенное его
внешнее изящество, несмотря на легкую сутулость и глуховатый говор. Он был в
той стадии духовной зрелости и расцвета, когда внутреннее совершенство
накладывает неизгладимый отпечаток на внешности, на жесте, манере говорить,
на одежде - на всем облике человека.
Это изящество, соединенное с уверенной силой, было заметно в широких
кистях его рук, во внимательном взгляде, в походке и в костюме, который он
носил свободно и даже несколько артистически небрежно.
Я часто мысленно вижу его таким, как об этом рассказывал мне один
писатель, живший у Горького в Крыму, в Тессели.
Писатель этот проснулся однажды очень рано и подошел к окну. По морю
катился разгонистый шторм. С юга дул напряженный, упругий ветер, шумел в
садах и скрипел флюгерами.
Невдалеке от домика, где жил писатель, рос огромный тополь. Поднебесный
тополь, сказал бы о нем Гоголь. И вот писатель увидел, что около тополя
стоит Горький и, подняв голову и опираясь на трость, пристально смотрит на
могучее дерево.
Вся тяжелая и густая листва тополя дрожала и шумела от шторма. Все листья
были напряженно вытянуты по ветру, запрокинувшись серебряной изнанкой.
Тополь гудел, как исполинский орган.
Горький очень долго стоял неподвижно и смотрел на тополь, сняв шляпу.
Потом он что-то сказал и пошел в глубину сада, но несколько раз
останавливался и оглядывался на тополь.
За ужином писатель осмелел и спросил Горького, что он сказал тогда, около
тополя. Горький не удивился и ответил:
- Ну, раз вы за мной подглядели, то так и быть, сознаюсь. Я сказал -
какое могущество!
Однажды я был у Алексея Максимовича в его загородном доме в Горках. Был
летний день, весь в кудрявых, легких облаках, пестривших прозрачной тенью
цветущие зеленые взгорья за Москвой-рекой. По комнатам дуло теплым ветром.
Горький говорил со мной о моей последней повести - "Колхиде" - так, как
будто я был знатоком субтропической природы. Это меня сильно смущало. Но,
несмотря на это, мы поспорили о том, болеют ли собаки малярией, и Горький в
конце концов сдался и даже вспомнил, добродушно улыбаясь, случай из своей
жизни, когда он видел около Поти больных малярией, взъерошенных и стонущих
кур.
Говорил он так, как сейчас уже никто из нас говорить не умеет, -
выпуклым, сочным языком.
Тогда я только что прочел очень редкую книгу нашего моряка, капитана
Гернета. Называлась о
неисчерпаемый человек, то можно было бы легко смутиться, отступить и не
прибавить к тому, что уже написано о нем, ни одной строчки.
Горький занимает большое место в жизни каждого из нас. Я даже решусь
сказать, что существует
"чувство Горького", ощущение его постоянного присутствия в нашей жизни.
Для меня в Горьком - вся Россия. Как я не могу представить себе Россию
без Волги, так я не могу подумать, что в ней нет Горького.
Он был полномочным представителем бесконечно талантливого русского
народа. Он любил и досконально знал Россию, знал, как говорят геологи, во
всех "разрезах" - и в пространстве и во времени. Не было ничего, чем бы он
пренебрегал в этой стране и что бы он не увидел по-своему, по-горьковски.
Это был ловец талантов, человек, определяющий эпоху. От таких людей, как
Горький, можно начинать летоисчисление.
При первом знакомстве меня прежде всего поразило в нем необыкновенное его
внешнее изящество, несмотря на легкую сутулость и глуховатый говор. Он был в
той стадии духовной зрелости и расцвета, когда внутреннее совершенство
накладывает неизгладимый отпечаток на внешности, на жесте, манере говорить,
на одежде - на всем облике человека.
Это изящество, соединенное с уверенной силой, было заметно в широких
кистях его рук, во внимательном взгляде, в походке и в костюме, который он
носил свободно и даже несколько артистически небрежно.
Я часто мысленно вижу его таким, как об этом рассказывал мне один
писатель, живший у Горького в Крыму, в Тессели.
Писатель этот проснулся однажды очень рано и подошел к окну. По морю
катился разгонистый шторм. С юга дул напряженный, упругий ветер, шумел в
садах и скрипел флюгерами.
Невдалеке от домика, где жил писатель, рос огромный тополь. Поднебесный
тополь, сказал бы о нем Гоголь. И вот писатель увидел, что около тополя
стоит Горький и, подняв голову и опираясь на трость, пристально смотрит на
могучее дерево.
Вся тяжелая и густая листва тополя дрожала и шумела от шторма. Все листья
были напряженно вытянуты по ветру, запрокинувшись серебряной изнанкой.
Тополь гудел, как исполинский орган.
Горький очень долго стоял неподвижно и смотрел на тополь, сняв шляпу.
Потом он что-то сказал и пошел в глубину сада, но несколько раз
останавливался и оглядывался на тополь.
За ужином писатель осмелел и спросил Горького, что он сказал тогда, около
тополя. Горький не удивился и ответил:
- Ну, раз вы за мной подглядели, то так и быть, сознаюсь. Я сказал -
какое могущество!
Однажды я был у Алексея Максимовича в его загородном доме в Горках. Был
летний день, весь в кудрявых, легких облаках, пестривших прозрачной тенью
цветущие зеленые взгорья за Москвой-рекой. По комнатам дуло теплым ветром.
Горький говорил со мной о моей последней повести - "Колхиде" - так, как
будто я был знатоком субтропической природы. Это меня сильно смущало. Но,
несмотря на это, мы поспорили о том, болеют ли собаки малярией, и Горький в
конце концов сдался и даже вспомнил, добродушно улыбаясь, случай из своей
жизни, когда он видел около Поти больных малярией, взъерошенных и стонущих
кур.
Говорил он так, как сейчас уже никто из нас говорить не умеет, -
выпуклым, сочным языком.
Тогда я только что прочел очень редкую книгу нашего моряка, капитана
Гернета. Называлась о