. Может быть, Блок искал
эту тишину и близость моря потому, что она возвращает смятенному
человеческому сердцу спокойствие.
ГИ ДЕ МОПАССАН
Он таил от нас свою жизнь.
Ренар о Мопассане
У Мопассана была на Ривьере яхта "Милый друг". На этой яхте он написал
самую горькую и потрясающую свою вещь - "На воде".
На "Милом друге" у Мопассана служило двое матросов. Старшего звали
Бернар.
Матросы ни словом, ни жестом не выдали Мопассану своей тревоги за него,
хотя и видели, что с "хозяином" в последнее время творится что-то неладное и
он может сойти с ума не то что от мыслей, а от одних только невыносимых
головных болей.
Когда Мопассан умер, матросы прислали в редакцию одной из парижских газет
короткое и неумелое письмо, полное большого человеческого горя. Может быть,
только двое этих простых людей и знали, вопреки общему ложному мнению о
Мопассане, что у их хозяина было гордое и стыдливое сердце.
Что они могли сделать в память Мопассана? Только стараться изо всех сил,
чтобы его любимая яхта не попала в чужие, равнодушные руки.
И матросы старались. Они оттягивали ее продажу сколько могли. А они были
бедные люди, и один - только бог знает, как это было им трудно.
Они обращались к друзьям Мопассана, к писателям Франции, но тщетно. Так
яхта и перешла к богачу и бездельнику графу Бартелеми.
Когда Бернар умирал, он сказал окружающим:
- Думаю, что я был неплохой моряк.
Нельзя с большой простотой выразить мысль о благородстве прожитой жизни.
К сожалению, очень немногие могут с полным правом сказать о себе такие
слова.
Эти слова - завещание, которое устами своего матроса оставил нам
Мопассан.
Он прошел поразительно быстрый писательский путь. "Я вошел в литературную
жизнь, как метеор, - говорил он, - и выйду из нее, как молния".
Беспощадный наблюдатель человеческой скверны, анатом, называвший жизнь
"клиникой для писателей", незадолго до своего конца он потянулся к чистоте,
к прославлению любви-страдания и любви-радости.
Даже в последние часы, когда ему казалось, что его мозг изъеден какой-то
ядовитой солью, он с отчаянием думал о том, сколько сердечности он отшвырнул
от себя в своей торопливой и утомительной жизни.
Куда он звал? Куда он вел за собою людей? Что он им обещал? Помог ли он
им своими сильными руками лодочного гребца и писателя?
Он понимал, что этого он не сделал и что если бы к его писаниям
прибавилось сострадание, то он мог бы остаться в памяти человечества гением
добра.
Он тянулся к нежности, как брошенный ребенок, хмурясь и стесняясь. Он
поверил в то, что любовь не только вожделение, но и жертва, и скрытая
радость, и поэзия этого мира. Но было уже поздно, и на его долю остались
одни укоры совести и сожаления.
И он жалел, он глубоко досадовал на себя за небрежно отброшенное и
осмеянное счастье. Ему вспоминалась русская художница Башкирцева, почти
девочка. Она была влюблена в него. Он ответил на эту любовь насмешливой,
даже несколько кокетливой перепиской. Его тщеславие мужчины было
удовлетворено. Большего он не хотел.
Но что Башкирцева! Гораздо сильнее он жалел о молодой работнице одной из
парижских фабрик.
Случай с этой работницей описал Поль Бурже. Мопассан негодовал. Кто дал
право этому салонному психологу развязно врываться в подлинную человеческую
трагедию? Конечно, он сам, Мопассан, вин
эту тишину и близость моря потому, что она возвращает смятенному
человеческому сердцу спокойствие.
ГИ ДЕ МОПАССАН
Он таил от нас свою жизнь.
Ренар о Мопассане
У Мопассана была на Ривьере яхта "Милый друг". На этой яхте он написал
самую горькую и потрясающую свою вещь - "На воде".
На "Милом друге" у Мопассана служило двое матросов. Старшего звали
Бернар.
Матросы ни словом, ни жестом не выдали Мопассану своей тревоги за него,
хотя и видели, что с "хозяином" в последнее время творится что-то неладное и
он может сойти с ума не то что от мыслей, а от одних только невыносимых
головных болей.
Когда Мопассан умер, матросы прислали в редакцию одной из парижских газет
короткое и неумелое письмо, полное большого человеческого горя. Может быть,
только двое этих простых людей и знали, вопреки общему ложному мнению о
Мопассане, что у их хозяина было гордое и стыдливое сердце.
Что они могли сделать в память Мопассана? Только стараться изо всех сил,
чтобы его любимая яхта не попала в чужие, равнодушные руки.
И матросы старались. Они оттягивали ее продажу сколько могли. А они были
бедные люди, и один - только бог знает, как это было им трудно.
Они обращались к друзьям Мопассана, к писателям Франции, но тщетно. Так
яхта и перешла к богачу и бездельнику графу Бартелеми.
Когда Бернар умирал, он сказал окружающим:
- Думаю, что я был неплохой моряк.
Нельзя с большой простотой выразить мысль о благородстве прожитой жизни.
К сожалению, очень немногие могут с полным правом сказать о себе такие
слова.
Эти слова - завещание, которое устами своего матроса оставил нам
Мопассан.
Он прошел поразительно быстрый писательский путь. "Я вошел в литературную
жизнь, как метеор, - говорил он, - и выйду из нее, как молния".
Беспощадный наблюдатель человеческой скверны, анатом, называвший жизнь
"клиникой для писателей", незадолго до своего конца он потянулся к чистоте,
к прославлению любви-страдания и любви-радости.
Даже в последние часы, когда ему казалось, что его мозг изъеден какой-то
ядовитой солью, он с отчаянием думал о том, сколько сердечности он отшвырнул
от себя в своей торопливой и утомительной жизни.
Куда он звал? Куда он вел за собою людей? Что он им обещал? Помог ли он
им своими сильными руками лодочного гребца и писателя?
Он понимал, что этого он не сделал и что если бы к его писаниям
прибавилось сострадание, то он мог бы остаться в памяти человечества гением
добра.
Он тянулся к нежности, как брошенный ребенок, хмурясь и стесняясь. Он
поверил в то, что любовь не только вожделение, но и жертва, и скрытая
радость, и поэзия этого мира. Но было уже поздно, и на его долю остались
одни укоры совести и сожаления.
И он жалел, он глубоко досадовал на себя за небрежно отброшенное и
осмеянное счастье. Ему вспоминалась русская художница Башкирцева, почти
девочка. Она была влюблена в него. Он ответил на эту любовь насмешливой,
даже несколько кокетливой перепиской. Его тщеславие мужчины было
удовлетворено. Большего он не хотел.
Но что Башкирцева! Гораздо сильнее он жалел о молодой работнице одной из
парижских фабрик.
Случай с этой работницей описал Поль Бурже. Мопассан негодовал. Кто дал
право этому салонному психологу развязно врываться в подлинную человеческую
трагедию? Конечно, он сам, Мопассан, вин