азу на основании подлинных фактов
обладали многие писатели. В особенности Марк Твен. Один критик, боровшийся
за мелкую правду, уличил Марка Твена во лжи. Марк Твен рассвирепел. "Как вы
можете судить, соврал я или нет, - сказал ему Марк Твен, - если сами вы не
умеете даже бездарно соврать и не имеете никакого представления о том, как
это делается? Чтобы так смело утверждать, нужен большой опыт в этом деле. А
у вас его нет и быть не может. В этой области вы невежда и профан".
Ильф рассказывал, что в маленьком городке на родине Марка Твена он видел
памятник Тому Сойеру и Геккельбери Финну. Финн на этом памятнике держит за
хвост дохлую кошку. Правда, почему не ставить памятников литературным
героям? Например, Дон-Кихоту или Гулливеру, Павлу Корчагину, Татьяне
Лариной, Тарасу Бульбе, Пьеру Безухову, чеховским трем сестрам,
лермонтовскому Максиму Максимычу или Бэле.
Все написанное выше - цепь ассоциаций. Число их может быть бесконечным.
Если поставить рядом первое и последнее звено этой ассоциации - красный
свитер и памятник Бэле, - то весь, вполне естественный, ход ассоциации
покажется бредом.
Я много говорю об ассоциациях лишь потому, что они теснейшим образом
участвуют в творчестве.
Из длинного этого разговора в воображении ясно только одно - без
воображения нет подлинной прозы и нет поэзии.
Пожалуй, лучше всех сказал о воображении Бестужев-Марлинский:
"Хаос - предтеча творения чего-нибудь истинного, высокого и поэтического.
Пусть только луч гения пронзит этот мрак. Враждующие, равносильные доселе
пылинки оживут любовью и гармонией, стекутся к одной сильнейшей, слепятся
стройно, улягутся блестящими кристаллами, возникнут горами, разольются
морем, и живая сила испишет чело нового мира своими исполинскими
гиероглифами".
Приходит ночь, и постепенно оживает сила души, - ей нет пока имени. Как
назвать ее? Воображением, фантазией, проникновением в мельчайшие поры
человеческого сознания, вдохновением? Душевным восторгом или спокойствием?
Радостью или печалью? Кто знает!
Я гашу лампу, и ночь начинает медленно светлеть. Темнота пропитывается
отсветом снега. Морской залив во льду. Как огромное тусклое зеркало, он
подсвечивает ночь и превращает ее в прозрачный сумрак.
Видны черные вершины балтийских сосен. С мерно нарастающим гулом проходят
вдали электрички. И снова тишина, такая тишина, что кажется, слышно малейшее
шуршание хвои за окном и непонятное легкое потрескивание. Оно совпадает с
вспышками звезд. Может быть, это иней слетает с них и осторожно потрескивает
и позванивает.
В доме пусто. Я один. Рядом - море на сотни миль. За дюнами обширные
болота и низкие леса... Никого нет около. Но стоит зажечь лампу, сесть к
столу и начать писать о чем бы то ни было, как ощущение одиночества
пропадает. Я не один. Из этой тесной комнаты я могу говорить с тысячами
людей, со всем миром. Я могу им рассказывать всяческие истории, смешить их и
печалить, вызывать раздумие и гнев, любовь и сострадание, вести их за руку,
как поводырь, по жизни. Она создана здесь, в этих четырех стенах, но
прорывается во вселенную.
Вести их за руку навстречу заре. Она придет неизбежно. Она уже чуть
заметно приподняла на востоке темный полог ночи и осветила край неба еще
пока что очень далекой, едва заметной голубизной.
Пока еще я сам не з
обладали многие писатели. В особенности Марк Твен. Один критик, боровшийся
за мелкую правду, уличил Марка Твена во лжи. Марк Твен рассвирепел. "Как вы
можете судить, соврал я или нет, - сказал ему Марк Твен, - если сами вы не
умеете даже бездарно соврать и не имеете никакого представления о том, как
это делается? Чтобы так смело утверждать, нужен большой опыт в этом деле. А
у вас его нет и быть не может. В этой области вы невежда и профан".
Ильф рассказывал, что в маленьком городке на родине Марка Твена он видел
памятник Тому Сойеру и Геккельбери Финну. Финн на этом памятнике держит за
хвост дохлую кошку. Правда, почему не ставить памятников литературным
героям? Например, Дон-Кихоту или Гулливеру, Павлу Корчагину, Татьяне
Лариной, Тарасу Бульбе, Пьеру Безухову, чеховским трем сестрам,
лермонтовскому Максиму Максимычу или Бэле.
Все написанное выше - цепь ассоциаций. Число их может быть бесконечным.
Если поставить рядом первое и последнее звено этой ассоциации - красный
свитер и памятник Бэле, - то весь, вполне естественный, ход ассоциации
покажется бредом.
Я много говорю об ассоциациях лишь потому, что они теснейшим образом
участвуют в творчестве.
Из длинного этого разговора в воображении ясно только одно - без
воображения нет подлинной прозы и нет поэзии.
Пожалуй, лучше всех сказал о воображении Бестужев-Марлинский:
"Хаос - предтеча творения чего-нибудь истинного, высокого и поэтического.
Пусть только луч гения пронзит этот мрак. Враждующие, равносильные доселе
пылинки оживут любовью и гармонией, стекутся к одной сильнейшей, слепятся
стройно, улягутся блестящими кристаллами, возникнут горами, разольются
морем, и живая сила испишет чело нового мира своими исполинскими
гиероглифами".
Приходит ночь, и постепенно оживает сила души, - ей нет пока имени. Как
назвать ее? Воображением, фантазией, проникновением в мельчайшие поры
человеческого сознания, вдохновением? Душевным восторгом или спокойствием?
Радостью или печалью? Кто знает!
Я гашу лампу, и ночь начинает медленно светлеть. Темнота пропитывается
отсветом снега. Морской залив во льду. Как огромное тусклое зеркало, он
подсвечивает ночь и превращает ее в прозрачный сумрак.
Видны черные вершины балтийских сосен. С мерно нарастающим гулом проходят
вдали электрички. И снова тишина, такая тишина, что кажется, слышно малейшее
шуршание хвои за окном и непонятное легкое потрескивание. Оно совпадает с
вспышками звезд. Может быть, это иней слетает с них и осторожно потрескивает
и позванивает.
В доме пусто. Я один. Рядом - море на сотни миль. За дюнами обширные
болота и низкие леса... Никого нет около. Но стоит зажечь лампу, сесть к
столу и начать писать о чем бы то ни было, как ощущение одиночества
пропадает. Я не один. Из этой тесной комнаты я могу говорить с тысячами
людей, со всем миром. Я могу им рассказывать всяческие истории, смешить их и
печалить, вызывать раздумие и гнев, любовь и сострадание, вести их за руку,
как поводырь, по жизни. Она создана здесь, в этих четырех стенах, но
прорывается во вселенную.
Вести их за руку навстречу заре. Она придет неизбежно. Она уже чуть
заметно приподняла на востоке темный полог ночи и осветила край неба еще
пока что очень далекой, едва заметной голубизной.
Пока еще я сам не з