астут множеством
белых кристаллов и превратятся в подлинные произведения искусства. Примерно
то же происходит и с человеческой мыслью, погруженной в источник нашей
памяти, в насыщенную среду ассоциаций. Мысль превращается в произведение
искусства.
Можно взять любой пример ассоциации. При этом надо помнить, что
ассоциации у каждого связаны с его жизнью, биографией, с его воспоминаниями.
Поэтому ассоциации одного человека могут быть совершенно чужды другому. Одно
и то же слово вызывает разные ассоциации у разных людей. Дело писателя
состоит в том, чтобы передать или, как говорится, донести свои ассоциации до
читателя и вызвать у него такие же ассоциации.
Простейший пример ассоциации приводит Ломоносов в своей "Риторике".
Ассоциация, по словам Ломоносова, "есть душевное Дарование с одной вещью,
уже представленною, купно воображать другие, как-нибудь с ней сопряженные,
например: когда, представив в уме корабль, с ним воображаем купно и море, по
которому он плавает, с морем - бурю, с бурею - волны, с волнами - шум в
берегах, с берегами - камни и так далее".
Это, так сказать, "хрестоматийная" ассоциация. Обычно ассоциации бывают
гораздо сложнее.
Вот, к примеру, одна из них.
"Я пишу сейчас в маленьком доме на дюнах на берегу Рижского залива. В
соседней комнате читает вслух свои стихи веселый человек - латышский поэт
Иммерманис. Он носит красный вязаный свитер. Такой же свитер я видел давно,
еще во время войны, на режиссере Эйзенштейне. Я встретил Эйзенштейна на
улице в Алма-Ате. Он тащил пачку только что купленных книг. Подбор книг был
несколько странный: "Руководство для игры в волейбол", хрестоматия по
истории средних веков, учебник алгебры и "Цусима" Новикова-Прибоя.
- Режиссеру полагается знать все, - сказал Эйзенштейн. - И для всего
находить зрительное выражение.
- Даже для алгебраических формул? - спросил я.
- Безусловно! - ответил Эйзенштейн.
Поэт Владимир Луговской писал в то время большую поэму. В ней была глава
об Эйзенштейне под названием "Алма-Ата - город снов". В поэме были описаны
мексиканские маски, висевшие в комнате у Эйзенштейна. Он привез их из
поездки в Центральную Америку.
Вообще вся история завоевания Америки - это история человеческой
подлости. Ее так и нужно озаглавить. Хорошее название для исторического
романа: "Подлость". Оно звучит как пощечина.
О, эти постоянные мучительные поиски названий!
Выдумывание названий - особый талант. Есть люди, которые хорошо пишут, но
не умеют давать названия своим вещам. И наоборот. Так же как есть люди,
которые превосходно рассказывают, но плохо пишут. Они просто выбалтываются.
Нужен сильный талант, такой, как у Горького, чтобы многократно рассказывать
одну и ту же историю, а потом написать ее свежо и по-иному, чем сложился
словесный рассказ! А рассказывал Горький великолепно. Подлинный случай
сейчас же обрастал у него подробностями. При каждом новом рассказывании
одного и того же случая подробности разрастались, менялись, становились все
интереснее. Его устные рассказы были по существу подлинным творчеством.
Поэтому Горький нестерпимо скучал среди людей пресных и точных, позволявших
себе сомневаться в подлинности его рассказов. Он хмурился, замолкал и,
казалось, говорил: "Скучно жить с вами на этом свете, товарищи!" Этой
способностью к прекрасному устному расск
белых кристаллов и превратятся в подлинные произведения искусства. Примерно
то же происходит и с человеческой мыслью, погруженной в источник нашей
памяти, в насыщенную среду ассоциаций. Мысль превращается в произведение
искусства.
Можно взять любой пример ассоциации. При этом надо помнить, что
ассоциации у каждого связаны с его жизнью, биографией, с его воспоминаниями.
Поэтому ассоциации одного человека могут быть совершенно чужды другому. Одно
и то же слово вызывает разные ассоциации у разных людей. Дело писателя
состоит в том, чтобы передать или, как говорится, донести свои ассоциации до
читателя и вызвать у него такие же ассоциации.
Простейший пример ассоциации приводит Ломоносов в своей "Риторике".
Ассоциация, по словам Ломоносова, "есть душевное Дарование с одной вещью,
уже представленною, купно воображать другие, как-нибудь с ней сопряженные,
например: когда, представив в уме корабль, с ним воображаем купно и море, по
которому он плавает, с морем - бурю, с бурею - волны, с волнами - шум в
берегах, с берегами - камни и так далее".
Это, так сказать, "хрестоматийная" ассоциация. Обычно ассоциации бывают
гораздо сложнее.
Вот, к примеру, одна из них.
"Я пишу сейчас в маленьком доме на дюнах на берегу Рижского залива. В
соседней комнате читает вслух свои стихи веселый человек - латышский поэт
Иммерманис. Он носит красный вязаный свитер. Такой же свитер я видел давно,
еще во время войны, на режиссере Эйзенштейне. Я встретил Эйзенштейна на
улице в Алма-Ате. Он тащил пачку только что купленных книг. Подбор книг был
несколько странный: "Руководство для игры в волейбол", хрестоматия по
истории средних веков, учебник алгебры и "Цусима" Новикова-Прибоя.
- Режиссеру полагается знать все, - сказал Эйзенштейн. - И для всего
находить зрительное выражение.
- Даже для алгебраических формул? - спросил я.
- Безусловно! - ответил Эйзенштейн.
Поэт Владимир Луговской писал в то время большую поэму. В ней была глава
об Эйзенштейне под названием "Алма-Ата - город снов". В поэме были описаны
мексиканские маски, висевшие в комнате у Эйзенштейна. Он привез их из
поездки в Центральную Америку.
Вообще вся история завоевания Америки - это история человеческой
подлости. Ее так и нужно озаглавить. Хорошее название для исторического
романа: "Подлость". Оно звучит как пощечина.
О, эти постоянные мучительные поиски названий!
Выдумывание названий - особый талант. Есть люди, которые хорошо пишут, но
не умеют давать названия своим вещам. И наоборот. Так же как есть люди,
которые превосходно рассказывают, но плохо пишут. Они просто выбалтываются.
Нужен сильный талант, такой, как у Горького, чтобы многократно рассказывать
одну и ту же историю, а потом написать ее свежо и по-иному, чем сложился
словесный рассказ! А рассказывал Горький великолепно. Подлинный случай
сейчас же обрастал у него подробностями. При каждом новом рассказывании
одного и того же случая подробности разрастались, менялись, становились все
интереснее. Его устные рассказы были по существу подлинным творчеством.
Поэтому Горький нестерпимо скучал среди людей пресных и точных, позволявших
себе сомневаться в подлинности его рассказов. Он хмурился, замолкал и,
казалось, говорил: "Скучно жить с вами на этом свете, товарищи!" Этой
способностью к прекрасному устному расск