ведающей преград ни во времени, ни в пространстве.
Тут же возникает мысль об особом, чисто женском отношении к цветам. Оно
рознится от нашего, мужского. Для нас цветы - это украшение. Для женщин-это
живые существа, гости из мира, который мы, взрослые и деловые люди, замечаем
только мимоходом и относимся к нему со снисходительным пренебрежением.
Досадно, что так быстро разгорается заря. Дневной свет может прогнать эти
мысли, сделать их просто смешными в глазах серьезных людей.
От солнечного света многие сказки сжимаются и прячутся, как улитки, в
свою скорлупу.
Да, но сказка - пока еще туманная - родилась. Остановить сказку, рассказ,
повесть, когда они появляются на свет, почти невозможно. Это равносильно
убийству живого существа. Они начинают расцветать в нашем сознании как бы
сами по себе.
И наконец наступает тот час, когда сказка заносится на бумагу. Писать ее
большей частью так же трудно, как передать словами слабый запах травы.
Сказку пишешь почти не дыша - чтобы не сдуть тончайшую пыльцу, которой она
покрыта. И пишешь быстро, потому что мелькание света, теней и отдельных
картин происходит стремительно и легко. Нельзя опоздать, нельзя отстать от
бега воображения.
Сказка окончена. И хочется с благодарностью еще раз взглянуть в те
сияющие глаза, где она живет постоянно.
НОЧНОЙ ДИЛИЖАНС
Я хотел написать отдельную главу о силе воображения и его влияния на нашу
жизнь. Но, подумав, я написал вместо этой главы рассказ о поэте Андерсене.
Мне кажется, что он может заменить эту главу и даст даже более ясное
представление о воображении, чем общие разговоры на эту тему.
В старой и грязной венецианской гостинице нельзя было допроситься чернил.
Да и зачем было держать там чернила? Чтобы писать дутые счета постояльцам?
Правда, когда Христиан Андерсен поселился в гостинице, то в оловянной
чернильнице оставалось еще немного чернил. Он начал писать ими сказку. Но с
каждым часом сказка бледнела на глазах, потому что Андерсен несколько раз
разбавлял чернила водой. Так ему и не удалось окончить ее - веселый конец
сказки остался на дне чернильницы.
Андерсен усмехнулся и решил, что следующую сказку он так и назовет:
"История, оставшаяся на дне высохшей чернильницы".
Он полюбил Венецию и называл ее "увядающим лотосом".
Над морем клубились низкие осенние тучи. В каналах плескалась гнилая
вода. Холодный ветер дул на перекрестках. Но когда прорывалось солнцег то
из-под плесени на стенах проступал розовый мрамор и город появлялся за
окном, как картина, написанная старым венецианским мастером Каналетто.
Да, это был прекрасный, хотя и несколько печальный город. Но пришло время
покинуть его ради других городов.
Поэтому Андерсен не чувствовал особого сожаления, когда послал
гостиничного слугу купить билет на дилижанс, отправлявшийся вечером в
Верону.
Слуга был под стать гостинице - ленивый, всегда навеселе, нечистый на
руку, но с открытым, простодушным лицом. Он ни разу не прибрал в комнате у
Андерсена, даже не подмел каменный пол.
Из красных бархатных портьер золотистыми роями вылетала моль. Умываться
приходилось в треснувшем фаянсовом тазу с изображением полногрудых
купальщиц. Масляная лампа была сломана. Взамен ее на столе стоял тяжелый
серебряный канделябр с огарком сальной свечи. Его, должно быть, не чистили
со времен Тициана