колебания воздуха, но даже от пристального взгляда.
Стоило, задумавшись, уставиться на нее, как она тотчас начинала жалобно
потрескивать, моргать и тихо гасла. Поэтому я даже избегал смотреть на нее.
- К вам гражданин просится, - сказал Жора. - Удостоверьте его личность,
тогда я его впущу. Тут мастерские. Одних красок, говорят, на триста
миллионов рублей.
Конечно, если принять во внимание, что я, например, получал в "Моряке"
миллион рублей в месяц (по базарным ценам их хватало на сорок коробков
спичек), то эта сумма была не такой уж баснословной, как думал Жора.
За дверью стоял Благов. Я удостоверил его личность. Жора впустил его в
магазин и сказал, что часа через два он придет к нам погреться и попить
кипятку.
- Вот что, - сказал Благов. - Я все думаю об этом рассказе Соболя.
Талантливая вещь. Нельзя, чтобы она пропала. У меня, знаете, как у старого
газетного коня, привычка не выпускать из рук хорошие рассказы.
- Что же поделаешь!-ответил я.
- Дайте мне рукопись. Клянусь честью, я не изменю в ней ни слова. Я
останусь здесь, потому что возвращаться домой, на Ланжерон, невозможно -
наверняка разденут. И при вас я пройдусь по рукописи.
- Что значит "пройдусь"? - спросил я. - "Пройтись" - это значит
выправить.
- Я же вам сказал, что не выброшу и не впишу ни одного слова.
- А что же вы сделаете?
- А вот увидите.
В словах Благова я почувствовал нечто загадочное. Какая-то тайна вошла в
эту зимнюю штормовую ночь в магазин Альшванга вместе с этим спокойным
человеком. Надо было узнать эту тайну, и поэтому я согласился.
Благов вынул из кармана огарок необыкновенно толстой церковной свечи.
Золотые полоски вились по ней спиралью. Он зажег этот огарок, поставил его
на ящик, сел на мой потрепанный чемодан и склонился над рукописью с плоским
плотницким карандашом в руке.
Среди ночи пришел Жора Козловский. Я как раз вскипятил воду и заваривал
чай, но на этот раз не из сушеной моркови, а из мелко нарезанных и
поджаренных кусочков свеклы.
- Поимейте в виду, - сказал Жора, - что издали вы похожи на вылитых
фальшивомонетчиков. Чего это вы тут делаете?
- Исправляем рассказ, - ответил я. -Для очередного номера.
- Поимейте в виду, - снова сказал Жора, - что не каждый работник милиции
поймет, чем вы занимаетесь. Благодарите бога, которого, конечно, нет, что
тут я стою на посту, а не какой-нибудь другой тютя. Для меня культура выше
всего. А что касается фальшивомонетчиков, то это такие артисты, что из
одного и того же куска навоза сделают доллары и удостоверение на право
жительства. В музее Лувр в Париже лежит, говорят, на черной бархатной
подушке мраморная рука неописуемой красоты. Так то не рука Сары Бернар,
Шопена или Веры Холодной. То слепок с руки самого знаменитого
фальшивомонетчика в Европе. Забыл, как его звали. В свое время ему отрубили
голову, а руку выставили, как будто он был скрипач-виртуоз. Поучительная
история?
- Не очень, - ответил я. - У вас есть сахарин?
- Есть, - ответил Жора. - В таблетках. Могу поделиться.
Благов кончил работу над рукописью только к утру. Мне он рукописи не
показал, пока мы не пришли в редакцию и машинистка не переписала ее начисто.
Я прочел рассказ и онемел. Это была прозрачная, литая проза. Все стало
выпуклым, ясным. От прежней скомканности и словесного разбро