я об этом лишь для того, чтобы поговорить о
множестве незначительных на первый взгляд обстоятельств и навыков,
помогающих писателям работать.
Всем известно, что Пушкин лучше всего писал осенью. Недаром "Болдинская
осень" стала синонимом поразительной плодовитости.
"Осень подходит, - писал Пушкин Плетневу. - Это - любимое мое время -
здоровье мое обыкновенно крепнет - пора моих литературных трудов настает".
Догадаться, в чем тут дело, пожалуй, легко.
Осень - это прозрачность и холод, "прощальная краса" с ее четкостью далей
и свежим дыханием. Осень вносит в природу скупой рисунок. Багрец и золото
лесов и рощ редеют с каждым часом, усиливая резкость линий, оставляя
обнаженные ветви.
Глаз привыкает к ясности осеннего пейзажа. Эта ясность постепенно
завладевает сознанием, воображением, рукой писателя. Ключ поэзии и прозы
бьет чистой ледяной водой, в ней изредка лишь позванивают льдинки. Голова
свежа, сердце стучит сильно и ровно. Только немного зябнут пальцы.
К осени созревает урожай человеческих дум. Об этом хорошо сказал
Баратынский: "И спеет жатва дорогая, и в зернах дум ее сбираешь ты, судеб
людских достигнув полноты".
Пушкин, по его словам, каждой осенью расцветал вновь. Каждую осень он
молодел. Очевидно, прав был Гёте, когда утверждал, что у гениев на
протяжении жизни бывает несколько возвратов юности.
В один из таких осенних дней Пушкин написал стихи, выражающие необычайно
наглядно сложный творческий процесс поэта:
И забываю мир - и в сладкой тишине
Я сладко усыплен моим воображеньем.
И пробуждается поэзия во мне:
Душа стесняется лирическим волненьем,
Трепещет, и звучит, и ищет, как во сне,
Излиться наконец свободным проявленьем -
И тут ко мне идет незримый рой гостей,
Знакомцы давние, плоды мечты моей.
И мысли в голове волнуются в отваге,
И рифмы легкие навстречу им бегут.
И пальцы просятся к перу, перо - к бумаге.
Минута - и стихи свободно потекут...
Это поразительный анализ творчества. Его можно было создать только в
порыве высокого душевного подъема.
У Пушкина была еще одна особенность. Те места в своих вещах, которые ему
не давались, он просто пропускал, никогда на них не задерживался и продолжал
писать дальше. Потом он возвращался к пропущенным местам, но лишь тогда,
когда у него бывал тот душевный подъем, который он называл вдохновением. Он
никогда не старался вызвать его насильственно.
Я видел, как работал Гайдар. Это было совсем не похоже на то, как обычно
работают писатели.
Мы жили тогда в Мещерских лесах, в деревне. Гайдар поселился в большом
доме, выходившем на сельскую улицу, а я - в бывшей баньке, в глубине сада.
В то время Гайдар писал "Судьбу барабанщика". Мы сговорились честно
работать с утра до обеда и не соблазнять в это время друг друга рыбной
ловлей.
Однажды я писал в баньке около открытого окна. Не успел я написать и
четверти страницы, как из большого дома вышел Гайдар и прошел мимо моего
окна с совершенно независимым и равнодушным видом.
Я притворился, что не замечаю его. Гайдар походил по саду, что-то ворча
про себя, потом опять прошел мимо окна, но теперь уже явно стараясь задеть
меня. Он насвистывал и притворно кашлял.
Я молчал. Тогда Гайдар прошел мимо в третий раз и посмотрел на меня с
раздражением. Я все молчал.
Гайдар не выдержал.
множестве незначительных на первый взгляд обстоятельств и навыков,
помогающих писателям работать.
Всем известно, что Пушкин лучше всего писал осенью. Недаром "Болдинская
осень" стала синонимом поразительной плодовитости.
"Осень подходит, - писал Пушкин Плетневу. - Это - любимое мое время -
здоровье мое обыкновенно крепнет - пора моих литературных трудов настает".
Догадаться, в чем тут дело, пожалуй, легко.
Осень - это прозрачность и холод, "прощальная краса" с ее четкостью далей
и свежим дыханием. Осень вносит в природу скупой рисунок. Багрец и золото
лесов и рощ редеют с каждым часом, усиливая резкость линий, оставляя
обнаженные ветви.
Глаз привыкает к ясности осеннего пейзажа. Эта ясность постепенно
завладевает сознанием, воображением, рукой писателя. Ключ поэзии и прозы
бьет чистой ледяной водой, в ней изредка лишь позванивают льдинки. Голова
свежа, сердце стучит сильно и ровно. Только немного зябнут пальцы.
К осени созревает урожай человеческих дум. Об этом хорошо сказал
Баратынский: "И спеет жатва дорогая, и в зернах дум ее сбираешь ты, судеб
людских достигнув полноты".
Пушкин, по его словам, каждой осенью расцветал вновь. Каждую осень он
молодел. Очевидно, прав был Гёте, когда утверждал, что у гениев на
протяжении жизни бывает несколько возвратов юности.
В один из таких осенних дней Пушкин написал стихи, выражающие необычайно
наглядно сложный творческий процесс поэта:
И забываю мир - и в сладкой тишине
Я сладко усыплен моим воображеньем.
И пробуждается поэзия во мне:
Душа стесняется лирическим волненьем,
Трепещет, и звучит, и ищет, как во сне,
Излиться наконец свободным проявленьем -
И тут ко мне идет незримый рой гостей,
Знакомцы давние, плоды мечты моей.
И мысли в голове волнуются в отваге,
И рифмы легкие навстречу им бегут.
И пальцы просятся к перу, перо - к бумаге.
Минута - и стихи свободно потекут...
Это поразительный анализ творчества. Его можно было создать только в
порыве высокого душевного подъема.
У Пушкина была еще одна особенность. Те места в своих вещах, которые ему
не давались, он просто пропускал, никогда на них не задерживался и продолжал
писать дальше. Потом он возвращался к пропущенным местам, но лишь тогда,
когда у него бывал тот душевный подъем, который он называл вдохновением. Он
никогда не старался вызвать его насильственно.
Я видел, как работал Гайдар. Это было совсем не похоже на то, как обычно
работают писатели.
Мы жили тогда в Мещерских лесах, в деревне. Гайдар поселился в большом
доме, выходившем на сельскую улицу, а я - в бывшей баньке, в глубине сада.
В то время Гайдар писал "Судьбу барабанщика". Мы сговорились честно
работать с утра до обеда и не соблазнять в это время друг друга рыбной
ловлей.
Однажды я писал в баньке около открытого окна. Не успел я написать и
четверти страницы, как из большого дома вышел Гайдар и прошел мимо моего
окна с совершенно независимым и равнодушным видом.
Я притворился, что не замечаю его. Гайдар походил по саду, что-то ворча
про себя, потом опять прошел мимо окна, но теперь уже явно стараясь задеть
меня. Он насвистывал и притворно кашлял.
Я молчал. Тогда Гайдар прошел мимо в третий раз и посмотрел на меня с
раздражением. Я все молчал.
Гайдар не выдержал.