тров, берегов, портов, маячных огней, подводных скал, мелей и
всего, что необходимо знать для благополучного плавания. Существуют лоции
всех морей.
Первая лоция, попавшая мне в руки, была лоция Черного и Азовского морей.
Я начал читать ее и был поражен великолепным ее языком, точным ч неуловимо
своеобразным.
Вскоре я узнал причину этого своеобразия: безыменные лоции издавались с
начала XIX века через равный промежуток лет, причем каждое поколение моряков
вносило в них свои поправки. Поэтому вся картина изменения языка больше чем
за сто лет с полной наглядностью отражена в лоции. Рядом с современным
языком мирно существует язык наших прадедов и дедов.
По лоции можно судить, как резко изменились некоторые понятия. Например,
о самом жестоком и разрушительном ветре - новороссийском норд-осте (боре) -
в лоции говорится так:
"Во время норд-оста берега покрываются густою мрачностью".
Для наших прадедов "мрачность" означала черный туман, для нас она - наше
душевное состояние.
Вся морская терминология, так же как и разговорный язык моряков,
великолепна. Почти о каждом слове можно писать поэмы, начиная от "розы
ветров" и кончая "гремящими сороковыми широтами" (это не поэтическая
вольность, а наименование этих широт в морских документах).
А какая крылатая романтика живет во всех этих фрегатах и баркантинах,
шхунах и клиперах, вантах и реях, кабестанах и адмиралтейских якорях,
"собачьих" вахтах, звоне склянок и лагах, гуле машинных турбин, сиренах,
кормовых флагах, полных штормах, тайфунах, туманах, ослепительных штилях,
пловучих маяках, "приглубых" берегах и "обрубистых" мысах, узлах и
кабельтовах - во всем том, что Александр Грин называл "живописным трудом
мореплавания".
Язык моряков крепок, свеж, полон спокойного юмора. Он заслуживает
отдельного исследования, так же как и язык людей многих других профессий.
СЛУЧАИ В МАГАЗИНЕ АЛЬШВАНГА
Зимой 1921 года я жил в Одессе, в бывшем магазине готового платья
"Альшванг и компания". Я занял явочным порядком примерочную на втором этаже.
В моем распоряжении были три большие комнаты с зеркалами из бемского
стекла. Зеркала так крепко были вмурованы в стены, что все попытки - и мои и
поэта Эдуарда Багрицкого - выломать эти зеркала, чтобы обменять их на
продукты на Новом базаре, ни к чему не привели. Ни одно зеркало даже не
треснуло.
В примерочной не было никакой мебели, кроме трех пустых ящиков с гнилой
стружкой. Хорошо еще, что стеклянная дверь легко снималась с петель. Каждый
вечер я снимал ее, клал на два ящика и устраивал на этой двери свою постель.
Стеклянная дверь была очень скользкая, и потому по нескольку раз за ночь
старый тюфяк сползал вместе со мной и сваливался на пол.
Как только тюфяк начинал двигаться, я тотчас просыпался и лежал не дыша,
боясь пошевелить даже пальцем, глупо надеясь, что, может быть, тюфяк
остановится. Но он сползал медленно и неумолимо, и моя хитрость не помогала.
Это было совсем не смешно. Зима стояла свирепая. Море замерзло от порта
до Малого Фонтана. Жестокий норд-ост полировал гранитные мостовые. Снег ни
разу не выпал, и от этого холод казался гораздо холоднее, чем если бы на
улицах лежал снег.
В примерочной стояла маленькая жестяная печка-"буржуйка". Топить ее было
нечем. Да и невозможно было согреть этой жалкой печуркой три огро
всего, что необходимо знать для благополучного плавания. Существуют лоции
всех морей.
Первая лоция, попавшая мне в руки, была лоция Черного и Азовского морей.
Я начал читать ее и был поражен великолепным ее языком, точным ч неуловимо
своеобразным.
Вскоре я узнал причину этого своеобразия: безыменные лоции издавались с
начала XIX века через равный промежуток лет, причем каждое поколение моряков
вносило в них свои поправки. Поэтому вся картина изменения языка больше чем
за сто лет с полной наглядностью отражена в лоции. Рядом с современным
языком мирно существует язык наших прадедов и дедов.
По лоции можно судить, как резко изменились некоторые понятия. Например,
о самом жестоком и разрушительном ветре - новороссийском норд-осте (боре) -
в лоции говорится так:
"Во время норд-оста берега покрываются густою мрачностью".
Для наших прадедов "мрачность" означала черный туман, для нас она - наше
душевное состояние.
Вся морская терминология, так же как и разговорный язык моряков,
великолепна. Почти о каждом слове можно писать поэмы, начиная от "розы
ветров" и кончая "гремящими сороковыми широтами" (это не поэтическая
вольность, а наименование этих широт в морских документах).
А какая крылатая романтика живет во всех этих фрегатах и баркантинах,
шхунах и клиперах, вантах и реях, кабестанах и адмиралтейских якорях,
"собачьих" вахтах, звоне склянок и лагах, гуле машинных турбин, сиренах,
кормовых флагах, полных штормах, тайфунах, туманах, ослепительных штилях,
пловучих маяках, "приглубых" берегах и "обрубистых" мысах, узлах и
кабельтовах - во всем том, что Александр Грин называл "живописным трудом
мореплавания".
Язык моряков крепок, свеж, полон спокойного юмора. Он заслуживает
отдельного исследования, так же как и язык людей многих других профессий.
СЛУЧАИ В МАГАЗИНЕ АЛЬШВАНГА
Зимой 1921 года я жил в Одессе, в бывшем магазине готового платья
"Альшванг и компания". Я занял явочным порядком примерочную на втором этаже.
В моем распоряжении были три большие комнаты с зеркалами из бемского
стекла. Зеркала так крепко были вмурованы в стены, что все попытки - и мои и
поэта Эдуарда Багрицкого - выломать эти зеркала, чтобы обменять их на
продукты на Новом базаре, ни к чему не привели. Ни одно зеркало даже не
треснуло.
В примерочной не было никакой мебели, кроме трех пустых ящиков с гнилой
стружкой. Хорошо еще, что стеклянная дверь легко снималась с петель. Каждый
вечер я снимал ее, клал на два ящика и устраивал на этой двери свою постель.
Стеклянная дверь была очень скользкая, и потому по нескольку раз за ночь
старый тюфяк сползал вместе со мной и сваливался на пол.
Как только тюфяк начинал двигаться, я тотчас просыпался и лежал не дыша,
боясь пошевелить даже пальцем, глупо надеясь, что, может быть, тюфяк
остановится. Но он сползал медленно и неумолимо, и моя хитрость не помогала.
Это было совсем не смешно. Зима стояла свирепая. Море замерзло от порта
до Малого Фонтана. Жестокий норд-ост полировал гранитные мостовые. Снег ни
разу не выпал, и от этого холод казался гораздо холоднее, чем если бы на
улицах лежал снег.
В примерочной стояла маленькая жестяная печка-"буржуйка". Топить ее было
нечем. Да и невозможно было согреть этой жалкой печуркой три огро