аться в сухую почву. Но как только земля становилась влажной от дождя,
семя, скрученное спиралью, набухало, оживало, ввинчивалось в землю, как
бурав, и начинало в назначенный ему срок прорастать.
Я опять отвлекся от "основной нити повествования" и заговорил о семенах.
Но пока я писал о семенах, мне вспомнилось еще одно удивительное явление. Я
не могу не упомянуть о нем. Тем более что оно имеет некоторое, хотя и очень
отдаленное, я бы сказал - чисто сравнительное отношение к литературе, в
частности к вопросу о том, какие книги будут жить долго, а какие не выдержат
испытания времени и умрут, как тот сентиментальный цветок, что "не расцвел и
отцвел в утре пасмурных дней".
Дело идет о пряном запахе цветов обыкновенной липы - романтического
дерева наших парков.
Этот запах слышен только на отдалении. Вблизи дерева он почти не заметен.
Липа стоит как бы окруженная на большом расстоянии замкнутым кольцом этого
запаха.
В этом есть целесообразность, но она нами еще целиком не разгадана.
Настоящая литература - как липовый цвет.
Часто нужно расстояние во времени, чтобы проверить и оценить ее силу и
степень ее совершенства, чтобы почувствовать ее дыхание и неумирающую
красоту.
Если время может погасить любовь и все другие человеческие чувства, как и
самую память о человеке, то для подлинной литературы оно создает бессмертие.
Следует вспомнить слова Салтыкова-Щедрина, что литература изъята из
законов тления. И слова Пушкина: "Душа в стозвучной лире мой прах переживет
и тленья убежит". И слова Фета: "Этот листок, что иссох и свалился, золотом
вечным горит в песнопенье".
Можно привести много таких же высказываний писателей, поэтов, художников
и ученых всех времен и народов.
Эта мысль должна побуждать нас к "усовершенствованию любимых дум", к
постоянному непокою, к завоеванию новых вершин мастерства. И к сознанию
неизмеримого расстояния, лежащего между подлинными творениями человеческого
духа и той серой, вялой и невежественной литературой, что совершенно не
нужна живой душе человеческой.
Да, вот как далеко может завести разговор о свойствах липового цвета!
Очевидно, все может быть пособником человеческой мысли и ничем нельзя
пренебрегать. Ведь рождаются же сказки при скромной помощи таких ненужных
вещей, как сухая горошина или горлышко от разбитой бутылки.
Я все же попытаюсь вкратце восстановить по памяти некоторые из тех
записей, какие я делал для предполагаемых (почти фантастических) словарей.
У некоторых наших писателей, насколько я знаю, есть такие "личные"
словари. Но они никому их не показывают и упоминают о них неохотно.
То, что я недавно говорил о роднике, дождях, грозах, заре, "свее" и
именах разных трав и цветов, - тоже возобновленные в памяти "записи для
словаря".
Первые мои записи были о лесах. Я вырос на безлесном юге, и потому, может
быть, больше всего в среднерусской природе я полюбил леса.
Первое "лесное" слово, какое меня совершенно заворожило, было глухомань.
Правда, оно относится не только к лесу, но я впервые услышал его (так же,
как и слово глушняк) от лесников. С тех пор оно связано в моем представлении
с дремучим, замшелым лесом, сырыми чащами, заваленными буреломом, с йодистым
запахом прели и гнилых пней, с зеленоватым сумраком и тишиной. "Сторона ли
моя, ты сторонушка, вековая моя глухомань!"
А затем уже шли настоящие лесн
семя, скрученное спиралью, набухало, оживало, ввинчивалось в землю, как
бурав, и начинало в назначенный ему срок прорастать.
Я опять отвлекся от "основной нити повествования" и заговорил о семенах.
Но пока я писал о семенах, мне вспомнилось еще одно удивительное явление. Я
не могу не упомянуть о нем. Тем более что оно имеет некоторое, хотя и очень
отдаленное, я бы сказал - чисто сравнительное отношение к литературе, в
частности к вопросу о том, какие книги будут жить долго, а какие не выдержат
испытания времени и умрут, как тот сентиментальный цветок, что "не расцвел и
отцвел в утре пасмурных дней".
Дело идет о пряном запахе цветов обыкновенной липы - романтического
дерева наших парков.
Этот запах слышен только на отдалении. Вблизи дерева он почти не заметен.
Липа стоит как бы окруженная на большом расстоянии замкнутым кольцом этого
запаха.
В этом есть целесообразность, но она нами еще целиком не разгадана.
Настоящая литература - как липовый цвет.
Часто нужно расстояние во времени, чтобы проверить и оценить ее силу и
степень ее совершенства, чтобы почувствовать ее дыхание и неумирающую
красоту.
Если время может погасить любовь и все другие человеческие чувства, как и
самую память о человеке, то для подлинной литературы оно создает бессмертие.
Следует вспомнить слова Салтыкова-Щедрина, что литература изъята из
законов тления. И слова Пушкина: "Душа в стозвучной лире мой прах переживет
и тленья убежит". И слова Фета: "Этот листок, что иссох и свалился, золотом
вечным горит в песнопенье".
Можно привести много таких же высказываний писателей, поэтов, художников
и ученых всех времен и народов.
Эта мысль должна побуждать нас к "усовершенствованию любимых дум", к
постоянному непокою, к завоеванию новых вершин мастерства. И к сознанию
неизмеримого расстояния, лежащего между подлинными творениями человеческого
духа и той серой, вялой и невежественной литературой, что совершенно не
нужна живой душе человеческой.
Да, вот как далеко может завести разговор о свойствах липового цвета!
Очевидно, все может быть пособником человеческой мысли и ничем нельзя
пренебрегать. Ведь рождаются же сказки при скромной помощи таких ненужных
вещей, как сухая горошина или горлышко от разбитой бутылки.
Я все же попытаюсь вкратце восстановить по памяти некоторые из тех
записей, какие я делал для предполагаемых (почти фантастических) словарей.
У некоторых наших писателей, насколько я знаю, есть такие "личные"
словари. Но они никому их не показывают и упоминают о них неохотно.
То, что я недавно говорил о роднике, дождях, грозах, заре, "свее" и
именах разных трав и цветов, - тоже возобновленные в памяти "записи для
словаря".
Первые мои записи были о лесах. Я вырос на безлесном юге, и потому, может
быть, больше всего в среднерусской природе я полюбил леса.
Первое "лесное" слово, какое меня совершенно заворожило, было глухомань.
Правда, оно относится не только к лесу, но я впервые услышал его (так же,
как и слово глушняк) от лесников. С тех пор оно связано в моем представлении
с дремучим, замшелым лесом, сырыми чащами, заваленными буреломом, с йодистым
запахом прели и гнилых пней, с зеленоватым сумраком и тишиной. "Сторона ли
моя, ты сторонушка, вековая моя глухомань!"
А затем уже шли настоящие лесн