девочка перечисляла разные травы и цветы.
Словарь этот будет, конечно, толковым. Каждое слово должно быть
объяснено, и после него следует помещать несколько отрывков из книг
писателей, поэтов и ученых, имеющих научное или поэтическое касательство к
этому слову.
Например, после слова "сосулька" можно напечатать отрывок из Пришвина:
"Повислые под кручей частые длинные корни деревьев теперь под темными
сводами берега превратились в сосульки и, нарастая больше и больше, достигли
воды. И когда ветерок, даже самый ласковый, весенний, волновал воду и
маленькие волны достигали под кручей концов сосулек, то волновали их, они
качались, стуча друг о друга, звенели, и этот звук был первый звук весны,
эолова арфа".
А после слова "сентябрь" хорошо бы напечатать отрывок из Баратынского:
И вот сентябрь! Замедля свой восход,
Сияньем хладным солнце блещет,
И луч его в зерцале зыбких вод
Неясным золотом трепещет.
Думая об этих словарях, особенно о словаре "природных" слов, я делил его
на разделы: слова "лесные", "полевые", "луговые", слова о временах года, о
метеорологических явлениях, о воде, реках и озерах, растениях и животных.
Я понимал, что такой словарь нужно составить так, чтобы его можно было
читать, как книгу. Тогда он давал бы представление как о нашей природе, так
и о широких богатствах языка.
Конечно, эта работа была бы не под силу одному человеку. У него не
хватило бы на нее всей жизни.
Каждый раз, когда я думал об этом словаре, мне хотелось сбросить со счета
лет двадцать, чтобы, конечно, не самому составлять такой словарь - для этого
у меня не было познаний, - но хотя бы участвовать в работе над ним.
Я даже начал делать кое-какие записи для этого словаря, но, как водится,
растерял. Восстановить же их по памяти почти невозможно.
Однажды почти все лето я занимался сбором трав и цветов. Я узнавал их
названия и свойства по старому определителю растений и заносил все это в
свои записи. Это было увлекательное занятие.
Никогда до тех пор я не представлял себе целесообразности всего, что
происходит в природе, всей сложности и совершенства каждого листка, цветка,
корня или семени.
Эта целесообразность напоминала иногда о себе чисто внешне и даже
болезненно.
Как-то осенью я со своим другом провел несколько дней на рыбной ловле на
глухом, старом русле Оки. Оно потеряло связь с рекой несколько столетий
назад и превратилось в глубокое и длинное озеро. Его окружали такие заросли,
что продраться к воде было трудно, а в иных местах и невозможно.
Я был в шерстяной куртке, и к ней пристало много колючих семян череды
(похожих на плоские двузубцы), репейника и других растений.
Дни стояли ясные, холодные. Мы спали в палатке, не раздеваясь.
На третий день прошел небольшой дождь, куртка моя отсырела, и среди ночи
я почувствовал в нескольких местах у себя на груди и руках резкую боль,
будто от уколов булавки.
Оказалось, что круглые плоские семена какой-то травы, пропитавшись
влагой, задвигались, начали разворачиваться спиралью и ввинчиваться в мою
куртку. Они провинтили ее насквозь, потом прокололи рубашку и среди ночи
добрались наконец до моей кожи и начали осторожно покалывать ее.
Это был, пожалуй, один из самых ярких примеров целесообразности. Семя
падало на землю и лежало там неподвижно до первых дождей. Ему не было смысла
пробив