вна лежала без сознания и только чуть заметно дышала. Я
попробовал пульс - он не бился, а тихо дрожал, тоненький, как паутина.
Я оделся, зажег фонарь и пошел в сельскую больницу за доктором. Больница
была далеко в лесу. Черный ветер нес с порубки запах опилок. Была поздняя
ночь, даже не лаяли собаки.
Врач впрыснул Катерине Ивановне камфору, повздыхал и ушел, сказав
напоследок, что это агония, но длиться она будет долго, потому что у
Катерины Ивановны хорошее сердце.
Умерла Катерина Ивановна к утру. Мне пришлось закрыть ей глаза. Я, должно
быть, никогда не забуду, как я осторожно прижал ее полузакрытые веки и
неожиданно из-под них скатилась тусклая слеза.
Нюрка, задыхаясь от плача, дала мне помятый конверт и сказала:
- Тут Катерина Ивановна велела, в чем ее хоронить.
Я вскрыл конверт, прочел несколько слов, написанных дрожащей старческой
рукой, - приказ о том, что на нее надеть после смерти, - и отдал записку
женщинам, что пришли утром прибрать Катерину Ивановну в последний ее путь.
Потом я пошел на кладбище выбрать место для могилы, а когда вернулся,
Катерина Ивановна уже лежала прибранная на столе, и я остановился,
пораженный.
Она лежала тоненькая, как девушка, в старинном бальном платье золотистого
цвета, со шлейфом. Шлейф был свободно обернут вокруг ее ног. Из-под него
были видны маленькие черные замшевые туфли. На руках, державших свечу, были
туго натянуты до локтя белые лайковые перчатки. Букет из шелковых алых роз
был приколот к ее корсажу.
Лицо было закрыто фатой, и если бы не сухие, сморщенные локти,
видневшиеся между рукавом и краем белых перчаток, то можно было бы подумать,
что это лежит молодая и стройная женщина.
Настя опоздала на три дня и приехала уже после похорон.
Все рассказанное выше - это и есть тот писательский житейский материал,
из которого рождается проза.
Характерно, что все обстоятельства, все подробности, самая обстановка
деревенского дома и осени - все это было в полном соответствии с состоянием
Катерины Ивановны, с той тяжелой душевной драмой, какую она переживала в
последние свои дни.
Но, конечно, далеко не все увиденное и передуманное тогда вошло в
"Телеграмму". Многое осталось за рамками рассказа, как это и происходит
постоянно.
Сплошь и рядом для небольшого рассказа нужно, как говорится на
писательском языке, "поднять" большой материал, чтобы выбрать из него самое
ценное.
Мне пришлось наблюдать работу хороших актеров, игравших второстепенные
роли. У героя, которого играл такой актер, было всего две-три фразы на
протяжении всей пьесы, но актер придирчиво расспрашивал автора не только о
характере и внешности этого человека, но и об его биографии, о той среде, из
которой он вышел.
Это точное знание нужно было актеру, чтобы правильно произнести свои
две-три фразы.
То же самое происходит и с писателями. Запас материала должен быть
гораздо больший, чем то количество его, которое понадобится для рассказа.
Я рассказал о "Телеграмме". Но у каждого рассказа своя история и свой
материал.
Однажды зимой я жил в Ялте. Когда я открывал окна, в комнату залетали
сухие дубовые листья. Они ползали от ветра по полу и шуршали. Это были
листья не вековых дубов, а того низкорослого кустарникового дубняка, каким
зарастают склоны крымской яйлы.
По ночам холодный ве
попробовал пульс - он не бился, а тихо дрожал, тоненький, как паутина.
Я оделся, зажег фонарь и пошел в сельскую больницу за доктором. Больница
была далеко в лесу. Черный ветер нес с порубки запах опилок. Была поздняя
ночь, даже не лаяли собаки.
Врач впрыснул Катерине Ивановне камфору, повздыхал и ушел, сказав
напоследок, что это агония, но длиться она будет долго, потому что у
Катерины Ивановны хорошее сердце.
Умерла Катерина Ивановна к утру. Мне пришлось закрыть ей глаза. Я, должно
быть, никогда не забуду, как я осторожно прижал ее полузакрытые веки и
неожиданно из-под них скатилась тусклая слеза.
Нюрка, задыхаясь от плача, дала мне помятый конверт и сказала:
- Тут Катерина Ивановна велела, в чем ее хоронить.
Я вскрыл конверт, прочел несколько слов, написанных дрожащей старческой
рукой, - приказ о том, что на нее надеть после смерти, - и отдал записку
женщинам, что пришли утром прибрать Катерину Ивановну в последний ее путь.
Потом я пошел на кладбище выбрать место для могилы, а когда вернулся,
Катерина Ивановна уже лежала прибранная на столе, и я остановился,
пораженный.
Она лежала тоненькая, как девушка, в старинном бальном платье золотистого
цвета, со шлейфом. Шлейф был свободно обернут вокруг ее ног. Из-под него
были видны маленькие черные замшевые туфли. На руках, державших свечу, были
туго натянуты до локтя белые лайковые перчатки. Букет из шелковых алых роз
был приколот к ее корсажу.
Лицо было закрыто фатой, и если бы не сухие, сморщенные локти,
видневшиеся между рукавом и краем белых перчаток, то можно было бы подумать,
что это лежит молодая и стройная женщина.
Настя опоздала на три дня и приехала уже после похорон.
Все рассказанное выше - это и есть тот писательский житейский материал,
из которого рождается проза.
Характерно, что все обстоятельства, все подробности, самая обстановка
деревенского дома и осени - все это было в полном соответствии с состоянием
Катерины Ивановны, с той тяжелой душевной драмой, какую она переживала в
последние свои дни.
Но, конечно, далеко не все увиденное и передуманное тогда вошло в
"Телеграмму". Многое осталось за рамками рассказа, как это и происходит
постоянно.
Сплошь и рядом для небольшого рассказа нужно, как говорится на
писательском языке, "поднять" большой материал, чтобы выбрать из него самое
ценное.
Мне пришлось наблюдать работу хороших актеров, игравших второстепенные
роли. У героя, которого играл такой актер, было всего две-три фразы на
протяжении всей пьесы, но актер придирчиво расспрашивал автора не только о
характере и внешности этого человека, но и об его биографии, о той среде, из
которой он вышел.
Это точное знание нужно было актеру, чтобы правильно произнести свои
две-три фразы.
То же самое происходит и с писателями. Запас материала должен быть
гораздо больший, чем то количество его, которое понадобится для рассказа.
Я рассказал о "Телеграмме". Но у каждого рассказа своя история и свой
материал.
Однажды зимой я жил в Ялте. Когда я открывал окна, в комнату залетали
сухие дубовые листья. Они ползали от ветра по полу и шуршали. Это были
листья не вековых дубов, а того низкорослого кустарникового дубняка, каким
зарастают склоны крымской яйлы.
По ночам холодный ве