Катерина Ивановна никогда не выпускала из рук старенькую атласную
сумочку. Там у нее хранились все ее богатства: письма Насти, скудные деньги,
паспорт, фотография той же Насти - красивой женщины с тонкими изломанными
бровями и затуманенным взглядом - и пожелтевшая фотография самой Катерины
Ивановны, когда она была еще девушкой, - воплощение нежности и чистоты.
Катерина Ивановна никогда ни на что не жаловалась, кроме как на
старческую слабость. Но я знал от соседей и от бестолкового доброго старика
Ивана Дмитриевича, сторожа при пожарном сарае, что у Катерины Ивановны - не
жизнь, а одно горе горькое. Настя вот уже четвертый год как не приезжает,
забыла, значит, мать, а дни у Катерины Ивановны считанные. Неровен час, так
и умрет она, не повидав дочери, не приласкав ее, не погладив ее русые волосы
"очаровательной красоты" (так говорила о них Катерина Ивановна).
Настя присылала Катерине Ивановне деньги, но и то бывало с перерывами.
Как Катерина Ивановна жила во время этих перерывов - никому не известно.
Однажды Катерина Ивановна попросила меня проводить ее в сад, - в нем она
не была с ранней весны, все не пускала слабость.
- Дорогой мой, - сказала Катерина Ивановна, - уж вы не взыщите с меня, со
старой. Хочется мне напоследок посмотреть сад. В нем я еще девушкой
зачитывалась Тургеневым. Да и кое-какие деревья я посадила сама.
Она одевалась очень долго. Надела старый теплый салопчик, теплый платок
и, крепко держась за мою руку, медленно спустилась с крылечка.
Уже вечерело. Сад облетел. Палые листья мешали идти. Они громко трещали и
шевелились под ногами. На зеленеющей заре зажглась звезда. Далеко над лесом
висел серп месяца.
Катерина Ивановна остановилась около обветренной липы, оперлась о нее
рукой и заплакала.
Я крепко держал ее, чтобы она не упала. Плакала она, как очень старые
люди, не стыдясь своих слез.
- Не дай вам бог, родной мой, - сказала она мне, - дожить до такой
одинокой старости! Не дай вам бог!
Я осторожно повел ее домой и подумал: как бы я был счастлив, если бы у
меня была такая мать!
Вечером Катерина Ивановна дала мне почитать связку желтых от старости
писем, оставшихся от отца.
Там были письма художника Крамского и гравера Иордана из Рима. Иордан
писал о своей дружбе со знаменитым датским скульптором Торвальдсеном, об
удивительных мраморных статуях Латерана.
Я читал эти письма, как всегда, ночью. Ветер проносился за стеной, шумел
в мокрых голых кустах, и лампа потрескивала, как бы разговаривая от скуки
сама с собой. Почему-то странно и хорошо было читать эти письма из Рима
именно здесь, в ненастную ночь, слушая, как колхозный сторож стучит у
околицы в колотушку.
Тогда я заинтересовался Торвальдсеном, достал потом в Москве все, что
можно было прочесть о нем, узнал о его дружбе со сказочником Христианом
Андерсеном и несколько лет спустя написал об Андерсене рассказ. Этим
рассказом я тоже был обязан старому деревенскому дому.
А еще через несколько дней Катерина Ивановна слегла и уже не вставала. У
нее ничего не болело. Жаловалась она только на усталость.
Я послал телеграмму Насте в Ленинград. Нюрка перебралась в комнату
Катерины Ивановны, чтобы на всякий случай быть ближе.
Однажды ночью Нюрка сильно застучала ко мне в стенку и крикнула
испуганным голосом:
- Идите! Бабка помирает!
Катерина Ивано
сумочку. Там у нее хранились все ее богатства: письма Насти, скудные деньги,
паспорт, фотография той же Насти - красивой женщины с тонкими изломанными
бровями и затуманенным взглядом - и пожелтевшая фотография самой Катерины
Ивановны, когда она была еще девушкой, - воплощение нежности и чистоты.
Катерина Ивановна никогда ни на что не жаловалась, кроме как на
старческую слабость. Но я знал от соседей и от бестолкового доброго старика
Ивана Дмитриевича, сторожа при пожарном сарае, что у Катерины Ивановны - не
жизнь, а одно горе горькое. Настя вот уже четвертый год как не приезжает,
забыла, значит, мать, а дни у Катерины Ивановны считанные. Неровен час, так
и умрет она, не повидав дочери, не приласкав ее, не погладив ее русые волосы
"очаровательной красоты" (так говорила о них Катерина Ивановна).
Настя присылала Катерине Ивановне деньги, но и то бывало с перерывами.
Как Катерина Ивановна жила во время этих перерывов - никому не известно.
Однажды Катерина Ивановна попросила меня проводить ее в сад, - в нем она
не была с ранней весны, все не пускала слабость.
- Дорогой мой, - сказала Катерина Ивановна, - уж вы не взыщите с меня, со
старой. Хочется мне напоследок посмотреть сад. В нем я еще девушкой
зачитывалась Тургеневым. Да и кое-какие деревья я посадила сама.
Она одевалась очень долго. Надела старый теплый салопчик, теплый платок
и, крепко держась за мою руку, медленно спустилась с крылечка.
Уже вечерело. Сад облетел. Палые листья мешали идти. Они громко трещали и
шевелились под ногами. На зеленеющей заре зажглась звезда. Далеко над лесом
висел серп месяца.
Катерина Ивановна остановилась около обветренной липы, оперлась о нее
рукой и заплакала.
Я крепко держал ее, чтобы она не упала. Плакала она, как очень старые
люди, не стыдясь своих слез.
- Не дай вам бог, родной мой, - сказала она мне, - дожить до такой
одинокой старости! Не дай вам бог!
Я осторожно повел ее домой и подумал: как бы я был счастлив, если бы у
меня была такая мать!
Вечером Катерина Ивановна дала мне почитать связку желтых от старости
писем, оставшихся от отца.
Там были письма художника Крамского и гравера Иордана из Рима. Иордан
писал о своей дружбе со знаменитым датским скульптором Торвальдсеном, об
удивительных мраморных статуях Латерана.
Я читал эти письма, как всегда, ночью. Ветер проносился за стеной, шумел
в мокрых голых кустах, и лампа потрескивала, как бы разговаривая от скуки
сама с собой. Почему-то странно и хорошо было читать эти письма из Рима
именно здесь, в ненастную ночь, слушая, как колхозный сторож стучит у
околицы в колотушку.
Тогда я заинтересовался Торвальдсеном, достал потом в Москве все, что
можно было прочесть о нем, узнал о его дружбе со сказочником Христианом
Андерсеном и несколько лет спустя написал об Андерсене рассказ. Этим
рассказом я тоже был обязан старому деревенскому дому.
А еще через несколько дней Катерина Ивановна слегла и уже не вставала. У
нее ничего не болело. Жаловалась она только на усталость.
Я послал телеграмму Насте в Ленинград. Нюрка перебралась в комнату
Катерины Ивановны, чтобы на всякий случай быть ближе.
Однажды ночью Нюрка сильно застучала ко мне в стенку и крикнула
испуганным голосом:
- Идите! Бабка помирает!
Катерина Ивано