атае жизни.
Тот, кто будет заставлять себя накапливать наблюдения и носиться со
своими записями ("как бы чего не забыть"), конечно, наберет без разбору
груды наблюдений, но они будут мертвыми. Иначе говоря, если эти наблюдения
перенести из записной книжки в ткань живой прозы, то почти всегда они будут
терять свою выразительность и выглядеть чужеродными кусками.
Никогда нельзя думать, что вот этот куст рябины или вот этот седой
барабанщик в оркестре понадобятся мне когда-нибудь для рассказа и потому я
должен особенно пристально, даже несколько искусственно, их наблюдать.
Наблюдать, так сказать, "по долгу службы", из чисто деловых побуждений.
Никогда не следует насильственно втискивать в прозу хотя бы и очень
удачные наблюдения. Когда понадобится, они сами войдут в нее и станут на
место. Писатель часто бывает удивлен, когда какой-нибудь давно и начисто
позабытый случай или какая-нибудь подробность вдруг расцветают в его памяти
именно тогда, когда они бывают необходимы для работы.
Одна из основ писательства - хорошая память.
Может быть, все эти мысли станут яснее, если я расскажу о том, как был
написан мною рассказ "Телеграмма".
Я поселился поздней осенью в деревне под Рязанью, в усадьбе известного в
свое время гравера Пожалостина. Там одиноко доживала свой век дряхлая
ласковая старушка - дочь Пожалостина, Катерина
Ивановна. Единственная ее дочь Настя жила в Ленинграде и совсем позабыла
о матери - она только раз в два месяца присылала Катерине Ивановне деньги.
Я занял одну комнату в гулком, большом доме с почернелыми бревенчатыми
стенами. Старушка жила на другой половине. К ней надо было проходить через
пустые сени и несколько комнат со скрипучими, пыльными половицами.
Кроме старушки и меня, в доме больше никто не жил. Дом этот считался
мемориальным.
Позади двора с обветшалыми службами шумел на ветру большой и такой же
запущенный, как и дом, сырой и озябший сад.
Я приехал работать и первое время писал у себя в комнате с утра до
темноты. Темнело рано. В пять часов надо было уже зажигать старую
керосиновую лампу с абажуром в виде тюльпана из матового стекла.
Но потом я перенес работу на вечер. Было жаль просиживать немногие
дневные часы в комнате, когда я мог в это время бродить по лесам и лугам,
уже готовым к приходу зимы.
Я бродил подолгу и видел много примет осени. По утрам в лужах под
стеклянной коркой льда были видны пузыри воздуха. Иногда в таком пузыре
лежал, как в полом хрустальном шаре, багровый или лимонный лист осины или
березы. Мне нравилось разбивать лед, доставать эти замерзшие листья и
приносить их домой. Скоро у меня на подоконнике собралась целая куча таких
листьев. Они отогрелись, и от них тянуло запахом спирта.
Лучше всего было в лесах. По лугам дул ветер, а в лесах стояла
похрустывающая ледком сумрачная тишина. Может быть, в лесах было особенно
тихо от темных облаков. Они так низко нависали над землей, что кроны сосен
закутывались подчас туманом.
Иногда я ходил удить рыбу на протоки Оки. Там в зарослях от терпкого
запаха ивовых листьев как будто сводило кожу на лице. Вода была черная, с
глухим зеленоватым отливом. Рыба брала по осени редко и осторожно.
А потом полили дожди, растрепали сад, прибили к земле почернелую траву. В
воздухе запахло водянистым снегом.
Много было п
Тот, кто будет заставлять себя накапливать наблюдения и носиться со
своими записями ("как бы чего не забыть"), конечно, наберет без разбору
груды наблюдений, но они будут мертвыми. Иначе говоря, если эти наблюдения
перенести из записной книжки в ткань живой прозы, то почти всегда они будут
терять свою выразительность и выглядеть чужеродными кусками.
Никогда нельзя думать, что вот этот куст рябины или вот этот седой
барабанщик в оркестре понадобятся мне когда-нибудь для рассказа и потому я
должен особенно пристально, даже несколько искусственно, их наблюдать.
Наблюдать, так сказать, "по долгу службы", из чисто деловых побуждений.
Никогда не следует насильственно втискивать в прозу хотя бы и очень
удачные наблюдения. Когда понадобится, они сами войдут в нее и станут на
место. Писатель часто бывает удивлен, когда какой-нибудь давно и начисто
позабытый случай или какая-нибудь подробность вдруг расцветают в его памяти
именно тогда, когда они бывают необходимы для работы.
Одна из основ писательства - хорошая память.
Может быть, все эти мысли станут яснее, если я расскажу о том, как был
написан мною рассказ "Телеграмма".
Я поселился поздней осенью в деревне под Рязанью, в усадьбе известного в
свое время гравера Пожалостина. Там одиноко доживала свой век дряхлая
ласковая старушка - дочь Пожалостина, Катерина
Ивановна. Единственная ее дочь Настя жила в Ленинграде и совсем позабыла
о матери - она только раз в два месяца присылала Катерине Ивановне деньги.
Я занял одну комнату в гулком, большом доме с почернелыми бревенчатыми
стенами. Старушка жила на другой половине. К ней надо было проходить через
пустые сени и несколько комнат со скрипучими, пыльными половицами.
Кроме старушки и меня, в доме больше никто не жил. Дом этот считался
мемориальным.
Позади двора с обветшалыми службами шумел на ветру большой и такой же
запущенный, как и дом, сырой и озябший сад.
Я приехал работать и первое время писал у себя в комнате с утра до
темноты. Темнело рано. В пять часов надо было уже зажигать старую
керосиновую лампу с абажуром в виде тюльпана из матового стекла.
Но потом я перенес работу на вечер. Было жаль просиживать немногие
дневные часы в комнате, когда я мог в это время бродить по лесам и лугам,
уже готовым к приходу зимы.
Я бродил подолгу и видел много примет осени. По утрам в лужах под
стеклянной коркой льда были видны пузыри воздуха. Иногда в таком пузыре
лежал, как в полом хрустальном шаре, багровый или лимонный лист осины или
березы. Мне нравилось разбивать лед, доставать эти замерзшие листья и
приносить их домой. Скоро у меня на подоконнике собралась целая куча таких
листьев. Они отогрелись, и от них тянуло запахом спирта.
Лучше всего было в лесах. По лугам дул ветер, а в лесах стояла
похрустывающая ледком сумрачная тишина. Может быть, в лесах было особенно
тихо от темных облаков. Они так низко нависали над землей, что кроны сосен
закутывались подчас туманом.
Иногда я ходил удить рыбу на протоки Оки. Там в зарослях от терпкого
запаха ивовых листьев как будто сводило кожу на лице. Вода была черная, с
глухим зеленоватым отливом. Рыба брала по осени редко и осторожно.
А потом полили дожди, растрепали сад, прибили к земле почернелую траву. В
воздухе запахло водянистым снегом.
Много было п