ки по разным
материкам и странам.
Даже мой романтически настроенный отец не одобрял этого чрезмерного
увлечения географическими картами.
Он говорил, что оно сулит мне много разочарований.
- Если жизнь сложится удачно, - говорил отец, - и ты сможешь
путешествовать, то наживешь себе одни огорчения. Ты увидишь совсем не то,
что выдумал. Например, Мексика может оказаться пыльной и нищей страной, а
небо над экватором - серым и скучным.
Я не верил отцу. Я не мог представить, чтобы экваториальное небо бывало
хоть когда-нибудь серым. По-моему, оно было таким густым, что даже снега на
Калиманджаро приобретали его индиговый цвет.
Но как бы то ни было, я ничего не мог поделать с этим увлечением. А
потом, в зрелом возрасте, для меня с очевидностью выяснилось, что отец был
не совсем прав.
Когда я впервые попал, например, в Крым (его я до того вдоль и поперек
изучил по карте), то, конечно, он оказался совсем другим, чем я о нем думал.
Но мое предварительное представление о Крыме заставило меня увидеть его с
гораздо большей зоркостью, чем если бы я приехал в Крым без всякого понятия
о нем.
На каждом шагу я находил то, чего не было в моем воображении, и эти новые
черты Крыма особенно резко запоминались.
Мне кажется, что это утверждение одинаково относится и к местностям и к
людям.
У каждого есть представление, скажем, о Гоголе. Но если бы могло
случиться так, что мы увидели его в жизни, то заметили бы много черт, не
совпадающих с нашим представлением о нем. И именно эти черты свежо и сильно
врезались бы в память.
А если бы этого предварительного представления не было, то может быть, мы
многого и не заметили бы в Гоголе и он оставался для нас совершенно
обыденным человеком.
Мы привыкли представлять себе Гоголя несколько унылым, мнительным и
флегматичным. Поэтому мы сразу заметили бы те его качества, которые далеки
от этого образа, - блеск глаз, живость, даже некоторую вертлявость,
смешливость, изящество одежды и сильный украинский акцент.
Эти мысли мне трудно выразить с полной убедительностью, но я думаю, что
это так.
Привычка странствовать по картам и видеть в своем воображении разные
места помогает правильно увидеть их в действительности.
На этих местах всегда остается как бы легчайший след вашего воображения,
дополнительный цвет, дополнительный блеск, некая дымка, не позволяющая вам
смотреть на них скучными глазами.
Итак, в Москве я уже странствовал по угрюмым берегам Каспийского моря и
одновременно с этим читал много книг, научных докладов и даже стихов о
пустыне- почти все, что мог найти в Ленинской библиотеке.
Я читал Пржевальского и Анучина, Свена Гедина и Вамбери, Мак-Гахама и
Грум-Гржимайло, дневники Шевченко на Мангышлаке, историю Хивы и Бухары,
докладные записки лейтенанта Бутакова, труды путешественника Карелина,
геологические изыскания и стихи арабских поэтов.
Великолепный мир человеческой пытливости и знаний открылся передо мной.
Пришла пора ехать на Каспий, в Кара-Бугаз, но у меня не было денег.
Я пошел в одно из издательств и предложил директору, седому и скучному
человеку, заключить со мной договор на книгу о Кара-Бугазе. Директор вяло
выслушал меня и сказал:
- Нужно потерять всякое представление о советской действительности или не
иметь его вовсе, чтобы предлагать издательству такую книгу.
материкам и странам.
Даже мой романтически настроенный отец не одобрял этого чрезмерного
увлечения географическими картами.
Он говорил, что оно сулит мне много разочарований.
- Если жизнь сложится удачно, - говорил отец, - и ты сможешь
путешествовать, то наживешь себе одни огорчения. Ты увидишь совсем не то,
что выдумал. Например, Мексика может оказаться пыльной и нищей страной, а
небо над экватором - серым и скучным.
Я не верил отцу. Я не мог представить, чтобы экваториальное небо бывало
хоть когда-нибудь серым. По-моему, оно было таким густым, что даже снега на
Калиманджаро приобретали его индиговый цвет.
Но как бы то ни было, я ничего не мог поделать с этим увлечением. А
потом, в зрелом возрасте, для меня с очевидностью выяснилось, что отец был
не совсем прав.
Когда я впервые попал, например, в Крым (его я до того вдоль и поперек
изучил по карте), то, конечно, он оказался совсем другим, чем я о нем думал.
Но мое предварительное представление о Крыме заставило меня увидеть его с
гораздо большей зоркостью, чем если бы я приехал в Крым без всякого понятия
о нем.
На каждом шагу я находил то, чего не было в моем воображении, и эти новые
черты Крыма особенно резко запоминались.
Мне кажется, что это утверждение одинаково относится и к местностям и к
людям.
У каждого есть представление, скажем, о Гоголе. Но если бы могло
случиться так, что мы увидели его в жизни, то заметили бы много черт, не
совпадающих с нашим представлением о нем. И именно эти черты свежо и сильно
врезались бы в память.
А если бы этого предварительного представления не было, то может быть, мы
многого и не заметили бы в Гоголе и он оставался для нас совершенно
обыденным человеком.
Мы привыкли представлять себе Гоголя несколько унылым, мнительным и
флегматичным. Поэтому мы сразу заметили бы те его качества, которые далеки
от этого образа, - блеск глаз, живость, даже некоторую вертлявость,
смешливость, изящество одежды и сильный украинский акцент.
Эти мысли мне трудно выразить с полной убедительностью, но я думаю, что
это так.
Привычка странствовать по картам и видеть в своем воображении разные
места помогает правильно увидеть их в действительности.
На этих местах всегда остается как бы легчайший след вашего воображения,
дополнительный цвет, дополнительный блеск, некая дымка, не позволяющая вам
смотреть на них скучными глазами.
Итак, в Москве я уже странствовал по угрюмым берегам Каспийского моря и
одновременно с этим читал много книг, научных докладов и даже стихов о
пустыне- почти все, что мог найти в Ленинской библиотеке.
Я читал Пржевальского и Анучина, Свена Гедина и Вамбери, Мак-Гахама и
Грум-Гржимайло, дневники Шевченко на Мангышлаке, историю Хивы и Бухары,
докладные записки лейтенанта Бутакова, труды путешественника Карелина,
геологические изыскания и стихи арабских поэтов.
Великолепный мир человеческой пытливости и знаний открылся передо мной.
Пришла пора ехать на Каспий, в Кара-Бугаз, но у меня не было денег.
Я пошел в одно из издательств и предложил директору, седому и скучному
человеку, заключить со мной договор на книгу о Кара-Бугазе. Директор вяло
выслушал меня и сказал:
- Нужно потерять всякое представление о советской действительности или не
иметь его вовсе, чтобы предлагать издательству такую книгу.