ий охотно и много говорил. Тогда-то я и узнал,
что он больше всего работал в Средней Азии и был одним из первых
исследователей Кара-Бугазского залива.
Он обошел его восточные берега. В то время это считалось предприятием
почти смертельным. Он описал их, нанес на карту и открыл в сухих горах
вблизи залива присутствие каменного угля.
Он показывал мне множество фотографий. От них бросало в дрожь. Только
геолог мог сделать такие фотографии гор, причудливо изрытых сетью глубоких
борозд и удивительно похожих на обнаженный человеческий мозг, или фотографии
могучего сброса - зловещего плоскогорья Усть-Урт. Оно вздымалось над
пустыней отвесной черной стеной.
От Шацкого я впервые узнал о Кара-Бугазе - устрашающем и загадочном
заливе Каспийского моря, о неисчерпаемых запасах мирабилита в его воде, о
возможности уничтожения пустыни.
Пустыню Шацкий ненавидел так, как можно ненавидеть только живое существо,
- страстно и неумолимо. Он называл ее сухой язвой, струпом, раком,
разъедающим землю, непонятной подлостью природы.
- Пустыня умеет только убивать, - говорил он. - Это смерть. Человечество
должно понять это. Если оно, конечно, не спятило с ума.
Странно было слышать такие слова от сумасшедшего.
- Ее надо скрутить в бараний рог, не давать ей дохнуть, бить ее
непрерывно, смертельно, беспощадно. Бить без устали, пока она не сдохнет. И
на ее трупе вырастить влажный тропический рай.
Он разбудил во мне дремавшую ненависть к пустыне - отголосок моих детских
лет.
- Если бы люди, - говорил Шацкий, - потратили на истребление пустыни
только половину средств и сил, какие они тратят на взаимное убийство, то
пустыни давно бы не было. Войне отдают все народные богатства и миллионы
человеческих жизней. И науку и культуру. Даже поэзию сумели сделать
сообщницей массовой резни.
- Вася!-громко сказала из своей комнаты Мария Дмитриевна. - Успокойся.
Войны больше не будет. Никогда.
- Никогда - это ерунда! - неожиданно ответил ей Шацкий. - Не дальше как
сегодня ночью оживут аммониты. И знаете, где? Около Адамовской мельницы.
Пойдемте прогуляемся и проверим.
Начинался бред. Мария Дмитриевна увела его, дала ему "бехтеревки" и
уложила в постель.
Мне же хотелось поскорей закончить роман, чтобы начать новую книгу об
уничтожении пустыни. Так появился неясный замысел "Кара-Бугаза".
Из Ливен я уехал поздней осенью. Перед отъездом я пошел к прежним
хозяевам попрощаться.
Старуха все еще лежала. Старика не было дома. Полина пошла проводить меня
до города.
Были сумерки. Лед трещал в колеях. Сады почти осыпались, но кое-где еще
висели на яблонях сухие розовые листья. В застывшем небе гасло последнее
облако, освещенное холодным закатом.
Полина шла рядом со мной и доверчиво держала меня за руку. От этого она
казалась мне маленькой девочкой, и нежность к ней - одинокой и застенчивой -
заполнила мое сердце.
Из городского кино долетала заглушенная музыка. В домах зажигались огни.
Самоварный дымок висел над садами. За голыми ветками деревьев уже блестели
звезды.
Непонятное волнение сжало мне сердце, и я подумал, что ради этой
прекрасной земли, даже ради одной такой девушки, как Полина, нужно звать
людей к борьбе за радостное и осмысленное существование. Все, что угнетает и
печалит человека, все, что вызывает хотя бы одну слезу, должно быть в
что он больше всего работал в Средней Азии и был одним из первых
исследователей Кара-Бугазского залива.
Он обошел его восточные берега. В то время это считалось предприятием
почти смертельным. Он описал их, нанес на карту и открыл в сухих горах
вблизи залива присутствие каменного угля.
Он показывал мне множество фотографий. От них бросало в дрожь. Только
геолог мог сделать такие фотографии гор, причудливо изрытых сетью глубоких
борозд и удивительно похожих на обнаженный человеческий мозг, или фотографии
могучего сброса - зловещего плоскогорья Усть-Урт. Оно вздымалось над
пустыней отвесной черной стеной.
От Шацкого я впервые узнал о Кара-Бугазе - устрашающем и загадочном
заливе Каспийского моря, о неисчерпаемых запасах мирабилита в его воде, о
возможности уничтожения пустыни.
Пустыню Шацкий ненавидел так, как можно ненавидеть только живое существо,
- страстно и неумолимо. Он называл ее сухой язвой, струпом, раком,
разъедающим землю, непонятной подлостью природы.
- Пустыня умеет только убивать, - говорил он. - Это смерть. Человечество
должно понять это. Если оно, конечно, не спятило с ума.
Странно было слышать такие слова от сумасшедшего.
- Ее надо скрутить в бараний рог, не давать ей дохнуть, бить ее
непрерывно, смертельно, беспощадно. Бить без устали, пока она не сдохнет. И
на ее трупе вырастить влажный тропический рай.
Он разбудил во мне дремавшую ненависть к пустыне - отголосок моих детских
лет.
- Если бы люди, - говорил Шацкий, - потратили на истребление пустыни
только половину средств и сил, какие они тратят на взаимное убийство, то
пустыни давно бы не было. Войне отдают все народные богатства и миллионы
человеческих жизней. И науку и культуру. Даже поэзию сумели сделать
сообщницей массовой резни.
- Вася!-громко сказала из своей комнаты Мария Дмитриевна. - Успокойся.
Войны больше не будет. Никогда.
- Никогда - это ерунда! - неожиданно ответил ей Шацкий. - Не дальше как
сегодня ночью оживут аммониты. И знаете, где? Около Адамовской мельницы.
Пойдемте прогуляемся и проверим.
Начинался бред. Мария Дмитриевна увела его, дала ему "бехтеревки" и
уложила в постель.
Мне же хотелось поскорей закончить роман, чтобы начать новую книгу об
уничтожении пустыни. Так появился неясный замысел "Кара-Бугаза".
Из Ливен я уехал поздней осенью. Перед отъездом я пошел к прежним
хозяевам попрощаться.
Старуха все еще лежала. Старика не было дома. Полина пошла проводить меня
до города.
Были сумерки. Лед трещал в колеях. Сады почти осыпались, но кое-где еще
висели на яблонях сухие розовые листья. В застывшем небе гасло последнее
облако, освещенное холодным закатом.
Полина шла рядом со мной и доверчиво держала меня за руку. От этого она
казалась мне маленькой девочкой, и нежность к ней - одинокой и застенчивой -
заполнила мое сердце.
Из городского кино долетала заглушенная музыка. В домах зажигались огни.
Самоварный дымок висел над садами. За голыми ветками деревьев уже блестели
звезды.
Непонятное волнение сжало мне сердце, и я подумал, что ради этой
прекрасной земли, даже ради одной такой девушки, как Полина, нужно звать
людей к борьбе за радостное и осмысленное существование. Все, что угнетает и
печалит человека, все, что вызывает хотя бы одну слезу, должно быть в