ществом немного таинственным - будь
это плотник с набором фуганков, пахнущих стружкой, или ученый, знающий,
почему трава окрашена в зеленый цвет.
Поэтическое восприятие жизни, всего окружающего нас - величайший дар,
доставшийся нам от детства.
Если человек не растеряет этот дар на протяжении долгих трезвых лет, то
он поэт или писатель. В конце концов, разница между ними невелика.
Ощущение жизни как непрерывной новизны - вот та плодородная почва, на
которой расцветает и созревает искусство.
Когда я был гимназистом, я, конечно, писал стихи, такое множество стихов,
что за месяц исписывал толстую общую тетрадь.
Стихи были плохие - пышные, нарядные и, как мне тогда казалось, довольно
красивые.
Сейчас я забыл эти стихи. Помню только отдельные строфы. Например, такие:
О, срывайте цветы на поникших стеблях!
Тихо падает дождь на полях.
И в края, где горит дымно-алый осенний закат,
Пожелтелые листья летят...
Но это еще милость. Чем дальше, тем больше я нагромождал в стихах
всяческие, даже бессмысленные, красивости:
И опалами блещет печаль о любимом Саади
На страницах медлительных дней.
Почему печаль "блещет опалами" - этого ни тогда, ни сейчас я объяснить не
могу. Просто меня увлекало самое звучание слов. Я не думал о смысле.
Больше всего я писал стихов о море. В ту пору я его почти не знал.
Это не было определенное море - не Черное, не Балтийское и Средиземное, а
праздничное "море вообще". Оно соединяло все разнообразие красок, все
преувеличения, всю безудержную романтику, лишенную подлинных людей, времени
и реального географического пространства. Тогда эта романтика окружала в
моих глазах земной шар, подобно плотной атмосфере.
Это было пенистое, веселое море - родина крылатых кораблей и отважных
мореплавателей. Изумрудами горели на его берегах маяки. В портах ключом
бурлила беззаботная жизнь. Смуглые женщины неслыханной прелести были
ввергнуты по моей авторской воле в кипение жестоких страстей.
Правда, с годами мои стихи делались менее нарядными. Из них постепенно
начала выветриваться экзотика.
Но, честно говоря, детские и юношеские годы никогда не обходятся без
экзотики, будь это экзотика тропических стран или гражданской войны.
Экзотика придает жизни ту долю необыкновенности, которая необходима
каждому юному и впечатлительному существу.
Дидро был прав, когда говорил, что искусство заключается в том, чтобы
найти необыкновенное в обыкновенном и обыкновенное в необыкновенном.
Во всяком случае я не проклинаю детское свое увлечение экзотикой.
Кто в детстве не осаждал старинные замки, не погибал на корабле с
изодранными в клочья парусами у берегов Магелланова пролива или Новой Земли,
не мчался в тачанке вместе с Чапаевым по зауральским степям, не искал
сокровища, так ловко запрятанные Стивенсоном на таинственном острове, не
слышал шума знамен в Бородинском бою или не помогал Маугли в непролазных
дебрях Индостана?
Я часто живу в деревне и присматриваюсь к играм колхозных детей. В них
всегда присутствует экзотика океанских плаваний на плотах (по мелкому озеру
с неблагозвучным названием "Телячье"), полетов на звезды или открытия
таинственных стран. Соседскими детьми была, например, открыта в лугах
неведомая страна. Они назвали ее "Лукоморьем". Это было озеро со множеством
заливов, до того заросшее кугой,
это плотник с набором фуганков, пахнущих стружкой, или ученый, знающий,
почему трава окрашена в зеленый цвет.
Поэтическое восприятие жизни, всего окружающего нас - величайший дар,
доставшийся нам от детства.
Если человек не растеряет этот дар на протяжении долгих трезвых лет, то
он поэт или писатель. В конце концов, разница между ними невелика.
Ощущение жизни как непрерывной новизны - вот та плодородная почва, на
которой расцветает и созревает искусство.
Когда я был гимназистом, я, конечно, писал стихи, такое множество стихов,
что за месяц исписывал толстую общую тетрадь.
Стихи были плохие - пышные, нарядные и, как мне тогда казалось, довольно
красивые.
Сейчас я забыл эти стихи. Помню только отдельные строфы. Например, такие:
О, срывайте цветы на поникших стеблях!
Тихо падает дождь на полях.
И в края, где горит дымно-алый осенний закат,
Пожелтелые листья летят...
Но это еще милость. Чем дальше, тем больше я нагромождал в стихах
всяческие, даже бессмысленные, красивости:
И опалами блещет печаль о любимом Саади
На страницах медлительных дней.
Почему печаль "блещет опалами" - этого ни тогда, ни сейчас я объяснить не
могу. Просто меня увлекало самое звучание слов. Я не думал о смысле.
Больше всего я писал стихов о море. В ту пору я его почти не знал.
Это не было определенное море - не Черное, не Балтийское и Средиземное, а
праздничное "море вообще". Оно соединяло все разнообразие красок, все
преувеличения, всю безудержную романтику, лишенную подлинных людей, времени
и реального географического пространства. Тогда эта романтика окружала в
моих глазах земной шар, подобно плотной атмосфере.
Это было пенистое, веселое море - родина крылатых кораблей и отважных
мореплавателей. Изумрудами горели на его берегах маяки. В портах ключом
бурлила беззаботная жизнь. Смуглые женщины неслыханной прелести были
ввергнуты по моей авторской воле в кипение жестоких страстей.
Правда, с годами мои стихи делались менее нарядными. Из них постепенно
начала выветриваться экзотика.
Но, честно говоря, детские и юношеские годы никогда не обходятся без
экзотики, будь это экзотика тропических стран или гражданской войны.
Экзотика придает жизни ту долю необыкновенности, которая необходима
каждому юному и впечатлительному существу.
Дидро был прав, когда говорил, что искусство заключается в том, чтобы
найти необыкновенное в обыкновенном и обыкновенное в необыкновенном.
Во всяком случае я не проклинаю детское свое увлечение экзотикой.
Кто в детстве не осаждал старинные замки, не погибал на корабле с
изодранными в клочья парусами у берегов Магелланова пролива или Новой Земли,
не мчался в тачанке вместе с Чапаевым по зауральским степям, не искал
сокровища, так ловко запрятанные Стивенсоном на таинственном острове, не
слышал шума знамен в Бородинском бою или не помогал Маугли в непролазных
дебрях Индостана?
Я часто живу в деревне и присматриваюсь к играм колхозных детей. В них
всегда присутствует экзотика океанских плаваний на плотах (по мелкому озеру
с неблагозвучным названием "Телячье"), полетов на звезды или открытия
таинственных стран. Соседскими детьми была, например, открыта в лугах
неведомая страна. Они назвали ее "Лукоморьем". Это было озеро со множеством
заливов, до того заросшее кугой,