этой оголтелой семьи, и почувствовал огромное
облегчение, когда наконец сел в телегу, на сено, покрытое рядном, и кучер
Игнатий Лойола (в семье Левковичей всем давали исторические прозвища), а
попросту Игнат, дернул за веревочные вожжи, и мы шагом поплелись в
Чернобыль.
Тишина, стоявшая в низкорослом полесье, встретила нас, как только мы
выехали за ворота усадьбы.
В Чернобыль мы притащились только к закату и заночевали на постоялом
дворе. Пароход запаздывал.
Постоялый двор держал пожилой еврей по фамилии Кушер.
Он уложил меня спать в маленьком зальце с портретами предков -
седобородых старцев в шелковых ермолках и старух в париках и черных
кружевных шалях. У всех старух были слезящиеся глаза.
От кухонной лампочки воняло керосином. Как только я лег на высокую,
душную перину, на меня изо всех щелей тучами двинулись клопы.
Я вскочил, поспешно оделся и вышел на крыльцо. Дом стоял у прибрежного
песка. Тускло поблескивала Припять. На берегу штабелями лежали доски.
Я сел на скамейку на крыльце и поднял воротник гимназической шинели. Ночь
была холодная. Меня знобило.
На ступеньках сидело двое незнакомых людей. В темноте я их не мог
разглядеть. Один курил махорку, другой сидел сгорбившись и будто спал. Со
двора слышался мощный храп Игнатия Лойолы, - он лег в телеге, на сене, и я
теперь завидовал ему.
- Клопы? - спросил меня высоким голосом человек, куривший махорку.
Я узнал его по голосу. Это был низенький хмурый еврей в калошах на босу
ногу. Когда мы с Игнатием Лойолой приехали, он отворил нам ворота во двор и
потребовал за это десять копеек. Я дал ему гривенник. Кушер заметил это и
закричал из окна:
- Марш с моего двора, голота! Тысячу раз тебе повторять!
Но человек в калошах даже не оглянулся на Кушера. Он подмигнул мне и
сказал:
- Вы слышали? Каждый гривенник жжет ему руки. Таки он подохнет от
жадности, попомните мое слово!
Когда я спросил Кушера, что это за человек, он неохотно ответил:
- А, Иоська! Помешанный. Ну, я понимаю - если тебе не с чего жить, то по
крайности уважай людей. А не смотри на них, как царь Давид со своего трона.
- За тех клопов, - сказал мне Иоська, затягиваясь, и я увидел щетину у
него на щеках, - вы еще заплатите Кушеру добавочные гроши. Раз человек
пробивается до богатства, он ничем не побрезгует.
- Иося! - неожиданно сказал глухим и злым голосом сгорбленный человек. -
За что ты загубил Христю? Второй год нету у меня сна...
- Это ж надо, Никифор, не иметь ни капли разума, чтобы говорить такие
поганые слова!-сердито воскликнул Иося. - Я ее загубил?! Пойдите до вашего
святого отца Михаила и спросите, кто ее загубил. Или до исправника
Сухаренки.
- Доня моя! -сказал с отчаянием Никифор. - Закатилось мое солнце по-за
болотами на веки вечные.
- Хватит! - прикрикнул на него Иося.
- Панихиду по ней отслужить - и то не позволяют! - не слушая Иосю, сказал
Никифор. - Дойду в Киеве до самого митрополита. Не отстану, пока не
помилует.
- Хватит! - повторил Иося. - За один ее волос я бы продал всю свою
паршивую жизнь. А вы говорите!
Он вдруг заплакал, сдерживаясь и всхлипывая. Оттого, что он сдерживался,
из горла у него вырывался слабый писк.
- Плачь, дурной, - спокойно, даже одобрительно сказал Никифор. - Кабы не
то, что Христя тебя любила, мишуреса несчастного, я бы раз
облегчение, когда наконец сел в телегу, на сено, покрытое рядном, и кучер
Игнатий Лойола (в семье Левковичей всем давали исторические прозвища), а
попросту Игнат, дернул за веревочные вожжи, и мы шагом поплелись в
Чернобыль.
Тишина, стоявшая в низкорослом полесье, встретила нас, как только мы
выехали за ворота усадьбы.
В Чернобыль мы притащились только к закату и заночевали на постоялом
дворе. Пароход запаздывал.
Постоялый двор держал пожилой еврей по фамилии Кушер.
Он уложил меня спать в маленьком зальце с портретами предков -
седобородых старцев в шелковых ермолках и старух в париках и черных
кружевных шалях. У всех старух были слезящиеся глаза.
От кухонной лампочки воняло керосином. Как только я лег на высокую,
душную перину, на меня изо всех щелей тучами двинулись клопы.
Я вскочил, поспешно оделся и вышел на крыльцо. Дом стоял у прибрежного
песка. Тускло поблескивала Припять. На берегу штабелями лежали доски.
Я сел на скамейку на крыльце и поднял воротник гимназической шинели. Ночь
была холодная. Меня знобило.
На ступеньках сидело двое незнакомых людей. В темноте я их не мог
разглядеть. Один курил махорку, другой сидел сгорбившись и будто спал. Со
двора слышался мощный храп Игнатия Лойолы, - он лег в телеге, на сене, и я
теперь завидовал ему.
- Клопы? - спросил меня высоким голосом человек, куривший махорку.
Я узнал его по голосу. Это был низенький хмурый еврей в калошах на босу
ногу. Когда мы с Игнатием Лойолой приехали, он отворил нам ворота во двор и
потребовал за это десять копеек. Я дал ему гривенник. Кушер заметил это и
закричал из окна:
- Марш с моего двора, голота! Тысячу раз тебе повторять!
Но человек в калошах даже не оглянулся на Кушера. Он подмигнул мне и
сказал:
- Вы слышали? Каждый гривенник жжет ему руки. Таки он подохнет от
жадности, попомните мое слово!
Когда я спросил Кушера, что это за человек, он неохотно ответил:
- А, Иоська! Помешанный. Ну, я понимаю - если тебе не с чего жить, то по
крайности уважай людей. А не смотри на них, как царь Давид со своего трона.
- За тех клопов, - сказал мне Иоська, затягиваясь, и я увидел щетину у
него на щеках, - вы еще заплатите Кушеру добавочные гроши. Раз человек
пробивается до богатства, он ничем не побрезгует.
- Иося! - неожиданно сказал глухим и злым голосом сгорбленный человек. -
За что ты загубил Христю? Второй год нету у меня сна...
- Это ж надо, Никифор, не иметь ни капли разума, чтобы говорить такие
поганые слова!-сердито воскликнул Иося. - Я ее загубил?! Пойдите до вашего
святого отца Михаила и спросите, кто ее загубил. Или до исправника
Сухаренки.
- Доня моя! -сказал с отчаянием Никифор. - Закатилось мое солнце по-за
болотами на веки вечные.
- Хватит! - прикрикнул на него Иося.
- Панихиду по ней отслужить - и то не позволяют! - не слушая Иосю, сказал
Никифор. - Дойду в Киеве до самого митрополита. Не отстану, пока не
помилует.
- Хватит! - повторил Иося. - За один ее волос я бы продал всю свою
паршивую жизнь. А вы говорите!
Он вдруг заплакал, сдерживаясь и всхлипывая. Оттого, что он сдерживался,
из горла у него вырывался слабый писк.
- Плачь, дурной, - спокойно, даже одобрительно сказал Никифор. - Кабы не
то, что Христя тебя любила, мишуреса несчастного, я бы раз