что только на самой его середине блестело
оконце воды.
Экзотика, конечно, не исчезла из моего сознания сразу. Она долго
держалась, как держится стойкий запах сирени в садах. Она преображала в моих
глазах знакомый, даже надоевший Киев.
Золото закатов пылало в его садах. За Днепром мигали во мраке молнии. Мне
казалось, что там раскинулась неведомая - грозовая и влажная - страна,
наполненная бегущим шумом листьев.
Весна сыпала на город желтоватые цветы каштанов с красными крапинками на
лепестках. Их было так много, что во время дождей плотины из опавших цветов
задерживали сток дождевой воды и некоторые улицы превращались в мелкие
озера.
А после дождей небо над Киевом светилось, как купол из лунного камня. И с
неожиданной силой приходили на память стихи:
Царит весны таинственная сила
О звездами на челе
Ты - нежная. Ты счастье мне сулила
На суетной земле..
С этим временем у меня была связана первая влюбленность - то удивительное
состояние, когда почти все девушки казались прекрасными. Любая черта
девичества, мелькнувшая на мгновение на улице, в саду, в трамвае, -
застенчивый, но внимательный взгляд, запах волос, блеск зубов за
полуоткрытыми губами, обнаженное ветром маленькое колено, прикосновение
холодных пальцев - все это напоминало, что рано или поздно, но и меня
постигнет в жизни любовь. Я был уверен в этом. Так мне хотелось думать, и
так я думал.
Каждая такая встреча была для меня началом непонятной тоски.
В стихах и неясном волнении прошла большая часть моей бедной и по
существу довольно горькой молодости.
Вскоре я бросил писать стихи. Я понял, что это мишура, цветы из хорошо
раскрашенных стружек, сусальная позолота.
Вместо стихов я написал свой первый рассказ. У него была своя история. О
ней я расскажу в следующей главе.
ПЕРВЫЙ РАССКАЗ
Я возвращался на пароходе по Припяти из местечка Чернобыль в Киев. Лето я
прожил под Чернобылем, в запущенном имении отставного генерала Левковича.
Мой классный наставник устроил меня в семью Левковича в качестве домашнего
учителя. Я должен был подготовить генеральского сынка-балбеса к двум осенним
переэкзаменовкам.
Старый помещичий дом стоял в низине. По вечерам курился вокруг холодный
туман. Лягушки надрывались в окрестных болотах, и до головной боли пахло
багульником.
Шалые сыновья Левковича били диких уток из ружей прямо с террасы во время
вечернего чая.
Сам Левкович - тучный, сивоусый, злой, с вытаращенными черными глазами -
весь день сидел на террасе в мягком кресле и задыхался от астмы. Изредка он
хрипло кричал:
- Не семья, а шайка бездельников! Кабак! Всех выгоню к чертовой тетке!
Лишу наследства!
Но никто не обращал внимания на его сиплые крики. Имением и домом
заправляла его жена - "мадам Левкович" - еще не старая, игривая, но очень
скупая женщина. Все лето она проходила в скрипучем корсете.
Кроме шелопаев сыновей, у Левковича была дочь - девушка лет двадцати.
Звали ее "Жанна д'Арк". С утра до ночи она носилась верхом на бешеном
караковом жеребце, сидя на нем по-мужски, и разыгрывала из себя демоническую
женщину.
Она любила повторять, чаще всего совершенно бессмысленно, слово
"презираю".
Когда меня знакомили с ней, она протянула мне с коня руку и, глядя в
глаза, сказала:
- Презираю!
Я не чаял, как вырваться из
оконце воды.
Экзотика, конечно, не исчезла из моего сознания сразу. Она долго
держалась, как держится стойкий запах сирени в садах. Она преображала в моих
глазах знакомый, даже надоевший Киев.
Золото закатов пылало в его садах. За Днепром мигали во мраке молнии. Мне
казалось, что там раскинулась неведомая - грозовая и влажная - страна,
наполненная бегущим шумом листьев.
Весна сыпала на город желтоватые цветы каштанов с красными крапинками на
лепестках. Их было так много, что во время дождей плотины из опавших цветов
задерживали сток дождевой воды и некоторые улицы превращались в мелкие
озера.
А после дождей небо над Киевом светилось, как купол из лунного камня. И с
неожиданной силой приходили на память стихи:
Царит весны таинственная сила
О звездами на челе
Ты - нежная. Ты счастье мне сулила
На суетной земле..
С этим временем у меня была связана первая влюбленность - то удивительное
состояние, когда почти все девушки казались прекрасными. Любая черта
девичества, мелькнувшая на мгновение на улице, в саду, в трамвае, -
застенчивый, но внимательный взгляд, запах волос, блеск зубов за
полуоткрытыми губами, обнаженное ветром маленькое колено, прикосновение
холодных пальцев - все это напоминало, что рано или поздно, но и меня
постигнет в жизни любовь. Я был уверен в этом. Так мне хотелось думать, и
так я думал.
Каждая такая встреча была для меня началом непонятной тоски.
В стихах и неясном волнении прошла большая часть моей бедной и по
существу довольно горькой молодости.
Вскоре я бросил писать стихи. Я понял, что это мишура, цветы из хорошо
раскрашенных стружек, сусальная позолота.
Вместо стихов я написал свой первый рассказ. У него была своя история. О
ней я расскажу в следующей главе.
ПЕРВЫЙ РАССКАЗ
Я возвращался на пароходе по Припяти из местечка Чернобыль в Киев. Лето я
прожил под Чернобылем, в запущенном имении отставного генерала Левковича.
Мой классный наставник устроил меня в семью Левковича в качестве домашнего
учителя. Я должен был подготовить генеральского сынка-балбеса к двум осенним
переэкзаменовкам.
Старый помещичий дом стоял в низине. По вечерам курился вокруг холодный
туман. Лягушки надрывались в окрестных болотах, и до головной боли пахло
багульником.
Шалые сыновья Левковича били диких уток из ружей прямо с террасы во время
вечернего чая.
Сам Левкович - тучный, сивоусый, злой, с вытаращенными черными глазами -
весь день сидел на террасе в мягком кресле и задыхался от астмы. Изредка он
хрипло кричал:
- Не семья, а шайка бездельников! Кабак! Всех выгоню к чертовой тетке!
Лишу наследства!
Но никто не обращал внимания на его сиплые крики. Имением и домом
заправляла его жена - "мадам Левкович" - еще не старая, игривая, но очень
скупая женщина. Все лето она проходила в скрипучем корсете.
Кроме шелопаев сыновей, у Левковича была дочь - девушка лет двадцати.
Звали ее "Жанна д'Арк". С утра до ночи она носилась верхом на бешеном
караковом жеребце, сидя на нем по-мужски, и разыгрывала из себя демоническую
женщину.
Она любила повторять, чаще всего совершенно бессмысленно, слово
"презираю".
Когда меня знакомили с ней, она протянула мне с коня руку и, глядя в
глаза, сказала:
- Презираю!
Я не чаял, как вырваться из