яны по кораблям темнеющего рейда. Бледные
топовые огни, как лампадки, высоко висят на всех мачтах возле набереж-
ной. Но это уже огни ночного отдыха. Совсем другими огнями горят раскры-
тые настежь окна и двери в галатских домах, в кофейнях, в табачных и
фруктовых лавочках, в парикмахерских. Сколько тут этих огней, сколько
народа, играющего в кости, в шашки, пьющего виски, мастику, кофе и воду
и занявшего своими табуретами, кальянами и столиками половину набереж-
ной! От тесноты, от запаха цветов, пыли, сигар и жаровен, на которых
уличные повара подшкваривают кофейные зерна, кебаб и лепешки, воздух
зноен и душен. Из вторых этажей домов, из освещенных окон несутся звуки
граммофонов, дешевых пианино. В толпе, текущей по набережной, раздаются
бешено-сиплые басы водоносов, звонкие альты чистильщиков сапог и продав-
цов газет, сладкие тенора греческих кондитеров, хлопают бичами худые
черномазые извозчики в фесках и пыльных пиджаках. И по всем лицам и раз-
ноцветным одеждам то и дело легкими гигантскими взмахами проходят свет-
лые столпы прожекторов: один за другим бегут шумные колесные пакеботы,
переполненные народом, с загородных гуляний...
IV
Ночь я провожу в одном из афонских подворий, близ набережной Галаты.
Поздним вечером покидаю я набережную и вхожу в узкие проходы между
высокими домами.
Окна верхних этажей еще светят, но лавки и склады нижних давно запер-
ты, и в проходах мрак: только бродят кое-где, низко над мостовою, фона-
рики нищих, выбирающих из уличного сора корки хлеба, окурки, жестянки,
бутылки из-под оливкового масла. Поминутно натыкаюсь на спящих собак, на
сторожей, звонко бьющих на ходу железными дубинками в мостовую, на
огоньки сигар, на разговоры мелькающих мимо матросов и других ночных гу-
ляк. Из освещенных окон тоже слышится говор и смех или прыгающие звуки
шарманок с позвонками... Но дом подворья тих и темен.
Привратник, спящий в прохладных сенях, за тяжелыми полукруглыми две-
рями, не спеша отворяет - и, вместе с темнотою, меня охватывает запах
плесени, сырости.
Тот же запах и в гулких каменных коридорах, по которым, со свечой в
руке, бежит впереди меня молодой монах в мужицких сапогах, в черном под-
ряснике и черной вязаной шапке, рябой, с бирюзовыми живыми глазами, с
торопливо-услужливыми движениями.
В высоком номере, крашенном масляной краской, очень чисто, кровать
покрыта грубым, но свежим бельем. Быстро раздеваюсь, тушу свечу и засы-
паю среди криков, несущихся с улицы, стука сторожей, говора проходящих
под окнами и нескладной, страстно-радостной и в то же время страст-
но-скорбной восточной музыки, прыгающей в лад с позвонками.
Утром вскакиваю очень рано от свежести, плывущей в окно с моря, от
звона колокола в верхнем этаже подворья. И, одеваясь, вижу в окно вымпе-
ла за домами, а внизу - узкую улицу, еще влажную, в прохладной тени, но
уже полную деревенскими бараньими шапками погонщиков и целыми стадами
ослов, на которых качаются корзины дров, овощей и сыра... Слава богу,
день солнечный - я опять увижу Ая-Софию в солнечное весеннее утро!
Герасим стоит возле подворья и рассеянно болтает с монахами, поминут-
но пожимая, по южному обычаю, плечом. Сегодня он в старом картузике с
пуговкой, но зонт, который никогда не раскрывается, опять с ним.
Обмениваемся улыбками и пускаемся в путь.
Из окон тянет вонью оливкового масла, в котором шкварят рыб
топовые огни, как лампадки, высоко висят на всех мачтах возле набереж-
ной. Но это уже огни ночного отдыха. Совсем другими огнями горят раскры-
тые настежь окна и двери в галатских домах, в кофейнях, в табачных и
фруктовых лавочках, в парикмахерских. Сколько тут этих огней, сколько
народа, играющего в кости, в шашки, пьющего виски, мастику, кофе и воду
и занявшего своими табуретами, кальянами и столиками половину набереж-
ной! От тесноты, от запаха цветов, пыли, сигар и жаровен, на которых
уличные повара подшкваривают кофейные зерна, кебаб и лепешки, воздух
зноен и душен. Из вторых этажей домов, из освещенных окон несутся звуки
граммофонов, дешевых пианино. В толпе, текущей по набережной, раздаются
бешено-сиплые басы водоносов, звонкие альты чистильщиков сапог и продав-
цов газет, сладкие тенора греческих кондитеров, хлопают бичами худые
черномазые извозчики в фесках и пыльных пиджаках. И по всем лицам и раз-
ноцветным одеждам то и дело легкими гигантскими взмахами проходят свет-
лые столпы прожекторов: один за другим бегут шумные колесные пакеботы,
переполненные народом, с загородных гуляний...
IV
Ночь я провожу в одном из афонских подворий, близ набережной Галаты.
Поздним вечером покидаю я набережную и вхожу в узкие проходы между
высокими домами.
Окна верхних этажей еще светят, но лавки и склады нижних давно запер-
ты, и в проходах мрак: только бродят кое-где, низко над мостовою, фона-
рики нищих, выбирающих из уличного сора корки хлеба, окурки, жестянки,
бутылки из-под оливкового масла. Поминутно натыкаюсь на спящих собак, на
сторожей, звонко бьющих на ходу железными дубинками в мостовую, на
огоньки сигар, на разговоры мелькающих мимо матросов и других ночных гу-
ляк. Из освещенных окон тоже слышится говор и смех или прыгающие звуки
шарманок с позвонками... Но дом подворья тих и темен.
Привратник, спящий в прохладных сенях, за тяжелыми полукруглыми две-
рями, не спеша отворяет - и, вместе с темнотою, меня охватывает запах
плесени, сырости.
Тот же запах и в гулких каменных коридорах, по которым, со свечой в
руке, бежит впереди меня молодой монах в мужицких сапогах, в черном под-
ряснике и черной вязаной шапке, рябой, с бирюзовыми живыми глазами, с
торопливо-услужливыми движениями.
В высоком номере, крашенном масляной краской, очень чисто, кровать
покрыта грубым, но свежим бельем. Быстро раздеваюсь, тушу свечу и засы-
паю среди криков, несущихся с улицы, стука сторожей, говора проходящих
под окнами и нескладной, страстно-радостной и в то же время страст-
но-скорбной восточной музыки, прыгающей в лад с позвонками.
Утром вскакиваю очень рано от свежести, плывущей в окно с моря, от
звона колокола в верхнем этаже подворья. И, одеваясь, вижу в окно вымпе-
ла за домами, а внизу - узкую улицу, еще влажную, в прохладной тени, но
уже полную деревенскими бараньими шапками погонщиков и целыми стадами
ослов, на которых качаются корзины дров, овощей и сыра... Слава богу,
день солнечный - я опять увижу Ая-Софию в солнечное весеннее утро!
Герасим стоит возле подворья и рассеянно болтает с монахами, поминут-
но пожимая, по южному обычаю, плечом. Сегодня он в старом картузике с
пуговкой, но зонт, который никогда не раскрывается, опять с ним.
Обмениваемся улыбками и пускаемся в путь.
Из окон тянет вонью оливкового масла, в котором шкварят рыб