бледно-желтую с
красными полосами громаду Ая-Софии: громаду неуклюжую, выходящую из цик-
лопических каменных подпорок и пристроек, над которыми, в каменном
кольце окон, царит одно из чудес земли - древне-приземистый, первобыт-
но-простой, огромный и единственный на земле по легкости полушар-купол.
И четыре стража этой грубой громады, скрывающей в недрах своих сокровища
искусства и роскоши, четыре белых минарета исполинскими копьями возно-
сятся по углам ее в синюю глубину неба.
- Где вход? - говорю я.
Я опять не сразу нашел бы его, но Герасим уже идет в какой-то
узенький переулок, где на солнце пахнет сухими нечистотами, потом пово-
рачивает в другой и по отлогому спуску, мощенному камнем, мы подходим к
боковому порталу, завешенному тяжкой завесой из буйволовьк кож.
Дико это, первобытно, но как хорошо! Нравится мне и обычай надевать,
входя, туфли: так когда-то у входа в святилище оставляли пыльные санда-
лии...
Сумрак, холод и величавая громадность капища охватывают меня в трой-
ном портале. А когда я вступаю в храм, пигмеями кажутся среди его не-
объятного простора и необъятной высоты фигурки молящихся - сидящих на
огромной площади ухабистого от землетрясений мраморного пола, сплошь
покрытого золотистыми скользкими циновками из тростника. Шестьдесят окон
пробили купол, и никогда мне не забыть радостного солнечного света, ко-
торый столпами озаряет из этой опрокинутой чаши всю середину храма! И
светлая, безмятежная тишина, чуждая всему миру, царит кругом, тишина,
нарушаемая только плеском и свистом голубиных крыльев в куполе, да певу-
чими, печально-задумчивыми возгласами молящихся, гулко и музыкально за-
мирающими среди высоты и простора, среди древних стен, в которых немало
скрыто пустых амфор-голосников. Первобытны эти милые голуби, их извест-
ковый помет, падающий с высоты на циновки. Первобытно-просты огромные
железные люстры, низко висящие над циновками на железных цепях. Величава
и сумрачна окраска исполинских стен, шершаво полинявшее золото сводов.
Капищем веет от колонн, мутно-красных, мутно-малахитовых и голубова-
то-желтых. Таинственностью капища исполнены и призраки мертвых визан-
тийских мозаик, просвечивающих сквозь белила, которыми покрыли их турки.
Жутки чуть видные лики апокалиптических шестикрылых серафимов в углах
боковых сводов. Строги фигуры святых в выгибах алтарной стены. И почти
страшен возвышающийся среди них образ Спасителя, этот тысячелетний хозя-
ин храма, по преданию, ежегодно проступающий сквозь ежегодную закрас-
ку...
Чувствуя и себя пигмеем, тихо брожу я среди этой высоты и простора.
Надо мной - светоносный купол, горячее солнце золотистым потоком льется
на меня сверху. А налево и направо - два яруса хор. По отлогим каменным
всходам туда могли въезжать из пропилеи две колесницы. Две колесницы
могли разъехаться и на тяжких хорах, мраморные плиты которых покосились
от землетрясении. И как легко держат эту тяжесть два яруса аркад и ко-
лонн!
Не знаю путешественника, не укорившего турок за то, что они оголили
храм, лишили его изваяний, картин, мозаик. Но турецкая простота, нагота
Софии возвращает меня к началу Ислама, рожденного в пустыне. И с перво-
бытной простотой, босыми входят сюда молящиеся, - входят когда кому
вздумается, ибо всегда и для всех открыты двери мечети. С древней довер-
чивостью, с поднятым к небу лицом и с поднятыми открытыми ладонями обр
красными полосами громаду Ая-Софии: громаду неуклюжую, выходящую из цик-
лопических каменных подпорок и пристроек, над которыми, в каменном
кольце окон, царит одно из чудес земли - древне-приземистый, первобыт-
но-простой, огромный и единственный на земле по легкости полушар-купол.
И четыре стража этой грубой громады, скрывающей в недрах своих сокровища
искусства и роскоши, четыре белых минарета исполинскими копьями возно-
сятся по углам ее в синюю глубину неба.
- Где вход? - говорю я.
Я опять не сразу нашел бы его, но Герасим уже идет в какой-то
узенький переулок, где на солнце пахнет сухими нечистотами, потом пово-
рачивает в другой и по отлогому спуску, мощенному камнем, мы подходим к
боковому порталу, завешенному тяжкой завесой из буйволовьк кож.
Дико это, первобытно, но как хорошо! Нравится мне и обычай надевать,
входя, туфли: так когда-то у входа в святилище оставляли пыльные санда-
лии...
Сумрак, холод и величавая громадность капища охватывают меня в трой-
ном портале. А когда я вступаю в храм, пигмеями кажутся среди его не-
объятного простора и необъятной высоты фигурки молящихся - сидящих на
огромной площади ухабистого от землетрясений мраморного пола, сплошь
покрытого золотистыми скользкими циновками из тростника. Шестьдесят окон
пробили купол, и никогда мне не забыть радостного солнечного света, ко-
торый столпами озаряет из этой опрокинутой чаши всю середину храма! И
светлая, безмятежная тишина, чуждая всему миру, царит кругом, тишина,
нарушаемая только плеском и свистом голубиных крыльев в куполе, да певу-
чими, печально-задумчивыми возгласами молящихся, гулко и музыкально за-
мирающими среди высоты и простора, среди древних стен, в которых немало
скрыто пустых амфор-голосников. Первобытны эти милые голуби, их извест-
ковый помет, падающий с высоты на циновки. Первобытно-просты огромные
железные люстры, низко висящие над циновками на железных цепях. Величава
и сумрачна окраска исполинских стен, шершаво полинявшее золото сводов.
Капищем веет от колонн, мутно-красных, мутно-малахитовых и голубова-
то-желтых. Таинственностью капища исполнены и призраки мертвых визан-
тийских мозаик, просвечивающих сквозь белила, которыми покрыли их турки.
Жутки чуть видные лики апокалиптических шестикрылых серафимов в углах
боковых сводов. Строги фигуры святых в выгибах алтарной стены. И почти
страшен возвышающийся среди них образ Спасителя, этот тысячелетний хозя-
ин храма, по преданию, ежегодно проступающий сквозь ежегодную закрас-
ку...
Чувствуя и себя пигмеем, тихо брожу я среди этой высоты и простора.
Надо мной - светоносный купол, горячее солнце золотистым потоком льется
на меня сверху. А налево и направо - два яруса хор. По отлогим каменным
всходам туда могли въезжать из пропилеи две колесницы. Две колесницы
могли разъехаться и на тяжких хорах, мраморные плиты которых покосились
от землетрясении. И как легко держат эту тяжесть два яруса аркад и ко-
лонн!
Не знаю путешественника, не укорившего турок за то, что они оголили
храм, лишили его изваяний, картин, мозаик. Но турецкая простота, нагота
Софии возвращает меня к началу Ислама, рожденного в пустыне. И с перво-
бытной простотой, босыми входят сюда молящиеся, - входят когда кому
вздумается, ибо всегда и для всех открыты двери мечети. С древней довер-
чивостью, с поднятым к небу лицом и с поднятыми открытыми ладонями обр