стоголосых
криках фесок, тюрбанов и шляп, качающихся на зеленой сорной воде вокруг
наших высоких бортов, снова кидаем якорь. Ревут вокруг трубы отходящих
пароходов, в терцию кричат колесные пакеботы, гудит от топота копыт де-
ревянный мост Султан-Валидэ на Золотом Роге, хлопают бичи, раздаются
крики водоносов в толпе, кипящей на набережной Галаты... Оттуда, из то-
варных складов, возбуждающе пахнет ванилью и рогожами колониальных това-
ров; с пароходов - смолой, кокосом и зерновым хлебом, сыплющимся в трю-
мы, от воды, взбудораженной винтами и веслами - огуречной свежестью...
Солнце меж тем скрывается за Стамбулом - и багряным глянцем загораются
стекла в Скутари, мрачно краснеет кипарисовый лес его Великого кладбища,
в фиолетовые тоны переходит сизый дымный воздух над рейдом, и возносятся
в зеленеющее небо печальные, медленно возрастающие и замирающие голоса
муэззинов...
В старых святых городах Ислама для этих вечерних славословий еще до
сих пор предпочитаются глашатаи-слепые: да не смущает их земная прелесть
наступающей ночи! А те, которых Творец не лишил счастья зрения, закрыва-
ют в час изана глаза... Закрывают ли глашатаи константинопольские? Голо-
са их все же звучат великой печалью старины и пустыни. И я вспоминаю
пыль и ветхость бревенчатого моста Валидэ, черные деревянные сараи возле
него... Вспоминаю сгнившие в труху и почерневшие лачуги Стамбула, его
развалины, тихие кофейни и кладбища... Потом гляжу на приземистый купол
Софии, в котором есть что-то непередаваемо-древнее, как в куполе синаго-
ги... Вижу, среди запущенного серальского сада, на берегу стамбульского
мыса, остатки древних стен Византии и дворца Константина...
- Возвышается София над городом, как корабль на якоре! - говорили
когда-то.
Теперь она осела, затерялась среди новых мечетей. Издалека она кажет-
ся даже небольшою. Не велик и дворец. Он из серого камня, прост, груб,
как крепостная тюрьма, крыша на нем без выступа, окошечки узкие, высоко
пробитые... И как чужд он всему - он и София - даже здесь, в старом
Стамбуле!
Солнце закатилось, на турецких часах двенадцать - и меня постигает
участь, подобная участи турецких женщин: женщинам нельзя после заката
выходить из дому, путешественникам - вступать в город. Но, стоя возле
борта и глядя вниз, на лодку афонских монахов, высматривающих, нет ли
паломников, которым они дают приют на своих подворьях в Галате, я вдруг
замечаю среди них знакомого, проводника-грека Герасима, и радостно кричу
ему по-русски, по-гречески и по-арабски:
- Герасиме! Добрый вечер! Калиспера! Меса бель хайр!
Герасим поднимает кверху очки, ищет меня в толпе и не спеша - ему уже
за сорок - улучает среди качки удобный момент, чтобы ухватиться за пери-
ла трапа.
Проводник мне не нужен, но не проберешься один после семи часов в го-
род. И Герасим немедленно вступает в свои обязанности.
Бережно несет он под мышкой тяжелый черный зонт, с которым никогда не
разлучается, бережно снимает черную шляпу и вытирает ситцевым платком
свою большую коротко стриженную, серебристо-сизую голову... Жарко под
черной шляпой! Но Герасим является на пароход всегда в шляпе, в бумажных
отложенных воротничках и ветхом черном галстухе в виде летучей мыши...
III
Возле какой-нибудь маленькой, полуразвалившейся мечети в Скутари, - в
этом старинном хане всех караванов Азии, - на каком-нибудь пыльном база-
ре, окруженном кофейнями,
криках фесок, тюрбанов и шляп, качающихся на зеленой сорной воде вокруг
наших высоких бортов, снова кидаем якорь. Ревут вокруг трубы отходящих
пароходов, в терцию кричат колесные пакеботы, гудит от топота копыт де-
ревянный мост Султан-Валидэ на Золотом Роге, хлопают бичи, раздаются
крики водоносов в толпе, кипящей на набережной Галаты... Оттуда, из то-
варных складов, возбуждающе пахнет ванилью и рогожами колониальных това-
ров; с пароходов - смолой, кокосом и зерновым хлебом, сыплющимся в трю-
мы, от воды, взбудораженной винтами и веслами - огуречной свежестью...
Солнце меж тем скрывается за Стамбулом - и багряным глянцем загораются
стекла в Скутари, мрачно краснеет кипарисовый лес его Великого кладбища,
в фиолетовые тоны переходит сизый дымный воздух над рейдом, и возносятся
в зеленеющее небо печальные, медленно возрастающие и замирающие голоса
муэззинов...
В старых святых городах Ислама для этих вечерних славословий еще до
сих пор предпочитаются глашатаи-слепые: да не смущает их земная прелесть
наступающей ночи! А те, которых Творец не лишил счастья зрения, закрыва-
ют в час изана глаза... Закрывают ли глашатаи константинопольские? Голо-
са их все же звучат великой печалью старины и пустыни. И я вспоминаю
пыль и ветхость бревенчатого моста Валидэ, черные деревянные сараи возле
него... Вспоминаю сгнившие в труху и почерневшие лачуги Стамбула, его
развалины, тихие кофейни и кладбища... Потом гляжу на приземистый купол
Софии, в котором есть что-то непередаваемо-древнее, как в куполе синаго-
ги... Вижу, среди запущенного серальского сада, на берегу стамбульского
мыса, остатки древних стен Византии и дворца Константина...
- Возвышается София над городом, как корабль на якоре! - говорили
когда-то.
Теперь она осела, затерялась среди новых мечетей. Издалека она кажет-
ся даже небольшою. Не велик и дворец. Он из серого камня, прост, груб,
как крепостная тюрьма, крыша на нем без выступа, окошечки узкие, высоко
пробитые... И как чужд он всему - он и София - даже здесь, в старом
Стамбуле!
Солнце закатилось, на турецких часах двенадцать - и меня постигает
участь, подобная участи турецких женщин: женщинам нельзя после заката
выходить из дому, путешественникам - вступать в город. Но, стоя возле
борта и глядя вниз, на лодку афонских монахов, высматривающих, нет ли
паломников, которым они дают приют на своих подворьях в Галате, я вдруг
замечаю среди них знакомого, проводника-грека Герасима, и радостно кричу
ему по-русски, по-гречески и по-арабски:
- Герасиме! Добрый вечер! Калиспера! Меса бель хайр!
Герасим поднимает кверху очки, ищет меня в толпе и не спеша - ему уже
за сорок - улучает среди качки удобный момент, чтобы ухватиться за пери-
ла трапа.
Проводник мне не нужен, но не проберешься один после семи часов в го-
род. И Герасим немедленно вступает в свои обязанности.
Бережно несет он под мышкой тяжелый черный зонт, с которым никогда не
разлучается, бережно снимает черную шляпу и вытирает ситцевым платком
свою большую коротко стриженную, серебристо-сизую голову... Жарко под
черной шляпой! Но Герасим является на пароход всегда в шляпе, в бумажных
отложенных воротничках и ветхом черном галстухе в виде летучей мыши...
III
Возле какой-нибудь маленькой, полуразвалившейся мечети в Скутари, - в
этом старинном хане всех караванов Азии, - на каком-нибудь пыльном база-
ре, окруженном кофейнями,