еди каменистых, серо-зеленых холмов
Азии и Европы.
Вот поднялись справа и слева белые маяки - и потянуло теплом берега и
знакомым ароматом каких-то турецких цветов, - прелестным сладковатым
ароматом, похожим на аромат сухой трухи в дуплистом дереве.
Затихая, замедляя ход, в блеске отражений от зеркальной воды на крас-
новатых скалах, бесшумно входим в Коваки.
Первые турецкие сады, первые черепичные крыши, первый минарет и пер-
вый кипарис...
- Отдай! - ясно слышится в тишине, наступившей на пароходе.
И с грохотом летит вниз стопудовый якорь...
Когда-то я купил в этой стране руин и кладбищ, еще до сих пор именуе-
мой на языке старой Турции "Вратами счастия", несколько лубочных картин.
На одной был турецкий богатырь в желтом тюрбане, бьющийся с кентавром
Полканом возле ярко-зеленого дуба. На другой - святой город, состоящий
из одних мечетей, минаретов и надгробных столбиков. На третьей - караван
верблюдов, нагруженный гробами.
"Возвести народам о путешествии к дому святому, дабы приходили они
туда из дальних стран пешком и на быстрых верблюдах", - были начертаны
над гробами слова Корана.
Да, они были когда-то, эти святые города. Бьиги благочестивые старцы,
отказывавшие по смерти своей все имение свое на нищих, калек и стам-
бульских собак, завещавшие доставить гроб свой через пустыню в Мекку и
восклицавшие перед смертью, подобно Абд-эль-Кадеру, молившемуся в ограде
Меккского храма:
- Господи, воскреси меня в день общего восстания слепым, дабы не сты-
дился я пред лицом праведных!
Были шитые золотом одежды, кривые ятаганы бесценной стали, тюрбаны из
багдадских шалей... Но давно уже -
Паук заткал паутиной царские входы,
И ночная сова кричит на башне Афразиаба...
Через полчаса пароход снова левиафаном потянулся по извивам Босфора и
пошли кругом зеленые холмистые побережья в цветущих садах и могильных
кипарисовых рощах, в парках, мраморных дворцах и виллах, в развалинах
крепостей и деревянных турецких домишках, тесными уступами нагроможден-
ных среди развалин и зелени... Ветхость, запустение - как странны эти
слова для вступающего в Турцию по Босфору! Ветхость - и чудовищные руины
Румели-Гисар, ее зубчатых твердынь и допотопной башни, глядящей из Евро-
пы в Азию, на красноватые развалины Анатоли-Гисар, от которой когда-то
наводил мосты в Европу сам Дарий. Запустение - и роскошь султанских
вилл, пороги которых купаются в зелено-голубой воде пролива, эти сплош-
ные сады и селенья, каики из золотой лакированной ясени, устланные бар-
хатными коврами, на которых полулежат щеголи-греки в фесках, турецкие
офицеры с меланхолически-прекрасными девичьими глазами или гаремы, заку-
танные в радужные брусские газы...
Свежеет, и горы и холмы, овеваемые морским воздухом, принимают лило-
вые тоны. Босфор вьется, холмы впереди смыкаются - кажется, что плывешь
по зеркально-опаловым озерам. Но вот эти холмы расступились еще раз, - и
медленно принимает нас в свою флотилию великий город. Налево, на холмис-
тых прибрежьях Малоазийских гор, пестрят в сплошных садах несметные
кровли и окна Скутари. Направо, в Европе, громоздится по высокой горе
тесная Галата с возвышающейся над ней круглой громадой генуэзской башни
Христа. А впереди, на закате, единственный в мире силуэт Стамбула, над
которым - копья минаретов и полусферы на султанских мечетях... При захо-
дящем солнце, в тесноте судов, бригантин, барок и лодок, при
Азии и Европы.
Вот поднялись справа и слева белые маяки - и потянуло теплом берега и
знакомым ароматом каких-то турецких цветов, - прелестным сладковатым
ароматом, похожим на аромат сухой трухи в дуплистом дереве.
Затихая, замедляя ход, в блеске отражений от зеркальной воды на крас-
новатых скалах, бесшумно входим в Коваки.
Первые турецкие сады, первые черепичные крыши, первый минарет и пер-
вый кипарис...
- Отдай! - ясно слышится в тишине, наступившей на пароходе.
И с грохотом летит вниз стопудовый якорь...
Когда-то я купил в этой стране руин и кладбищ, еще до сих пор именуе-
мой на языке старой Турции "Вратами счастия", несколько лубочных картин.
На одной был турецкий богатырь в желтом тюрбане, бьющийся с кентавром
Полканом возле ярко-зеленого дуба. На другой - святой город, состоящий
из одних мечетей, минаретов и надгробных столбиков. На третьей - караван
верблюдов, нагруженный гробами.
"Возвести народам о путешествии к дому святому, дабы приходили они
туда из дальних стран пешком и на быстрых верблюдах", - были начертаны
над гробами слова Корана.
Да, они были когда-то, эти святые города. Бьиги благочестивые старцы,
отказывавшие по смерти своей все имение свое на нищих, калек и стам-
бульских собак, завещавшие доставить гроб свой через пустыню в Мекку и
восклицавшие перед смертью, подобно Абд-эль-Кадеру, молившемуся в ограде
Меккского храма:
- Господи, воскреси меня в день общего восстания слепым, дабы не сты-
дился я пред лицом праведных!
Были шитые золотом одежды, кривые ятаганы бесценной стали, тюрбаны из
багдадских шалей... Но давно уже -
Паук заткал паутиной царские входы,
И ночная сова кричит на башне Афразиаба...
Через полчаса пароход снова левиафаном потянулся по извивам Босфора и
пошли кругом зеленые холмистые побережья в цветущих садах и могильных
кипарисовых рощах, в парках, мраморных дворцах и виллах, в развалинах
крепостей и деревянных турецких домишках, тесными уступами нагроможден-
ных среди развалин и зелени... Ветхость, запустение - как странны эти
слова для вступающего в Турцию по Босфору! Ветхость - и чудовищные руины
Румели-Гисар, ее зубчатых твердынь и допотопной башни, глядящей из Евро-
пы в Азию, на красноватые развалины Анатоли-Гисар, от которой когда-то
наводил мосты в Европу сам Дарий. Запустение - и роскошь султанских
вилл, пороги которых купаются в зелено-голубой воде пролива, эти сплош-
ные сады и селенья, каики из золотой лакированной ясени, устланные бар-
хатными коврами, на которых полулежат щеголи-греки в фесках, турецкие
офицеры с меланхолически-прекрасными девичьими глазами или гаремы, заку-
танные в радужные брусские газы...
Свежеет, и горы и холмы, овеваемые морским воздухом, принимают лило-
вые тоны. Босфор вьется, холмы впереди смыкаются - кажется, что плывешь
по зеркально-опаловым озерам. Но вот эти холмы расступились еще раз, - и
медленно принимает нас в свою флотилию великий город. Налево, на холмис-
тых прибрежьях Малоазийских гор, пестрят в сплошных садах несметные
кровли и окна Скутари. Направо, в Европе, громоздится по высокой горе
тесная Галата с возвышающейся над ней круглой громадой генуэзской башни
Христа. А впереди, на закате, единственный в мире силуэт Стамбула, над
которым - копья минаретов и полусферы на султанских мечетях... При захо-
дящем солнце, в тесноте судов, бригантин, барок и лодок, при