у, летят
на улицу помои и слышится бранчивая скороговорка гречанок. Дурачок в
лохмотьях и в двух рваных шляпах, криво надетых одна на другую, со всех
ног бросается мимо меня в стаю соловых шелудивых собак и, отбив у них
тухлое яйцо, с жадностью выпивает его, дико косясь на проходящих бельмом
красного глаза. Сплошная волнующаяся масса черных баранов, мелко переби-
рающих копытцами, теснится под азартные крики чабана, а среди них, на
худенькой лошадке, на деревянном седле, опутанном веревками, пробирается
старик-турок, лопоухий, лилово-бурый от загара, в тюрбане и бараньей
куртке, с седыми курчавыми волосами на раскрытой груди. За ним бежит и
на бегу орет диким голосом босоногий водонос с мокрым сизым бурдюком на
спине. Дальше идут длинноухие, задумчивые ослики под корзинами с мусором
и кирпичами, тяжело и быстро семенит носильщик-армянин, согнувшийся в
три погибели под огромным зеркальным шкапом, от которого по домам
мелькают веселые блики солнца. Ковыляют на французских каблучках две
толстеньких турчанки, с головой закутанные в фередже цвета засушенной
розы.
"Лица их, - думаю я словами Корана, - похожи на яйца страуса, сохра-
ненные в песке".
Но приподнялось как будто случайно покрывало - и я убеждаюсь, что
прав Саади:
"Не всякая раковина беременна жемчугом".
Зато сколько красивых, умных и энергичных мужских лиц, особенно среди
турок из простонародья, из провинций, с берегов моря! Сколько гордых и
приветливых глаз!
Переулки между этими высокими домами возле набережной похожи на пере-
улки в порту Генуи, Марселя. "Сюда, сюда!" - говорит Герасим, в десятый
раз поворачивая за угол. И вот опять пахнуло ванилью, рогожами, арбузной
свежестью зелено-голубой воды, - и в глаза глянули ослепительное солнце,
голубой простор рейда, крылья белых рыбалок, мачты барок, черные с раз-
ноцветными полосами трубы, белая башня Леандра у берегов Скутари...
Опять хлопают бичами извозчики, опять в быстро текущей толпе кричат га-
зетчики, водоносы с кувшинами розовых напитков, продавцы бубликов и при-
торно-сладких греческих печений, насквозь пропитанных ореховым маслом...
И не успеваю я сесть на крохотный табуретик возле кофейни, жарко нагре-
тый солнцем, как лиловый арабчонок в одной синей женской рубахе уже тя-
нет мой сапог на скамеечку, расцвеченную фольгой, жестью, медными гвоз-
диками.
- Pyx! - говорю я сердито.
Но в это время надо мной раздается оглушительный бас:
- Газо-ос! - орет он, удаляясь.
И мой сосед справа, миловидный турецкий офицер в малиновой феске, в
синем мундире с иголочки и с блестящим медным полумесяцем на груди,
скромно улыбается, а сосед слева, черный старик в белом халате и белой
чалме, в больших желто-зеленых очках, без носа, с голой верхней губой в
лиловых швах, важно поднимает свою мертвую голову, булькая кальяном.
И я покоряюсь арабчонку.
В это жаркое солнечное утро все хорошо: и блеск сапога, и новенький
мундир офицера, и стакан воды с розой, который быстро ставит передо мною
молодой кафеджи.
Потом мы покупаем каких-то желтых сладко-пахучих цветов у ласкового
турка, сидящего на корточках возле своей корзины, поставленной прямо на
мостовую, и по дрожащим от топота копыт бревнам моста Валидэ спешим в
густой толпе в Стамбул.
Уже становится жарко, запылились наши расчищенные сапоги, яркой бирю-
зой сквозит вода в щели моста, ярко и нежно зеленеют на горе Стамбула
сад
на улицу помои и слышится бранчивая скороговорка гречанок. Дурачок в
лохмотьях и в двух рваных шляпах, криво надетых одна на другую, со всех
ног бросается мимо меня в стаю соловых шелудивых собак и, отбив у них
тухлое яйцо, с жадностью выпивает его, дико косясь на проходящих бельмом
красного глаза. Сплошная волнующаяся масса черных баранов, мелко переби-
рающих копытцами, теснится под азартные крики чабана, а среди них, на
худенькой лошадке, на деревянном седле, опутанном веревками, пробирается
старик-турок, лопоухий, лилово-бурый от загара, в тюрбане и бараньей
куртке, с седыми курчавыми волосами на раскрытой груди. За ним бежит и
на бегу орет диким голосом босоногий водонос с мокрым сизым бурдюком на
спине. Дальше идут длинноухие, задумчивые ослики под корзинами с мусором
и кирпичами, тяжело и быстро семенит носильщик-армянин, согнувшийся в
три погибели под огромным зеркальным шкапом, от которого по домам
мелькают веселые блики солнца. Ковыляют на французских каблучках две
толстеньких турчанки, с головой закутанные в фередже цвета засушенной
розы.
"Лица их, - думаю я словами Корана, - похожи на яйца страуса, сохра-
ненные в песке".
Но приподнялось как будто случайно покрывало - и я убеждаюсь, что
прав Саади:
"Не всякая раковина беременна жемчугом".
Зато сколько красивых, умных и энергичных мужских лиц, особенно среди
турок из простонародья, из провинций, с берегов моря! Сколько гордых и
приветливых глаз!
Переулки между этими высокими домами возле набережной похожи на пере-
улки в порту Генуи, Марселя. "Сюда, сюда!" - говорит Герасим, в десятый
раз поворачивая за угол. И вот опять пахнуло ванилью, рогожами, арбузной
свежестью зелено-голубой воды, - и в глаза глянули ослепительное солнце,
голубой простор рейда, крылья белых рыбалок, мачты барок, черные с раз-
ноцветными полосами трубы, белая башня Леандра у берегов Скутари...
Опять хлопают бичами извозчики, опять в быстро текущей толпе кричат га-
зетчики, водоносы с кувшинами розовых напитков, продавцы бубликов и при-
торно-сладких греческих печений, насквозь пропитанных ореховым маслом...
И не успеваю я сесть на крохотный табуретик возле кофейни, жарко нагре-
тый солнцем, как лиловый арабчонок в одной синей женской рубахе уже тя-
нет мой сапог на скамеечку, расцвеченную фольгой, жестью, медными гвоз-
диками.
- Pyx! - говорю я сердито.
Но в это время надо мной раздается оглушительный бас:
- Газо-ос! - орет он, удаляясь.
И мой сосед справа, миловидный турецкий офицер в малиновой феске, в
синем мундире с иголочки и с блестящим медным полумесяцем на груди,
скромно улыбается, а сосед слева, черный старик в белом халате и белой
чалме, в больших желто-зеленых очках, без носа, с голой верхней губой в
лиловых швах, важно поднимает свою мертвую голову, булькая кальяном.
И я покоряюсь арабчонку.
В это жаркое солнечное утро все хорошо: и блеск сапога, и новенький
мундир офицера, и стакан воды с розой, который быстро ставит передо мною
молодой кафеджи.
Потом мы покупаем каких-то желтых сладко-пахучих цветов у ласкового
турка, сидящего на корточках возле своей корзины, поставленной прямо на
мостовую, и по дрожащим от топота копыт бревнам моста Валидэ спешим в
густой толпе в Стамбул.
Уже становится жарко, запылились наши расчищенные сапоги, яркой бирю-
зой сквозит вода в щели моста, ярко и нежно зеленеют на горе Стамбула
сад