из которых несет чадом жаровен, облитых кипя-
щим бараньим салом, и пестреют халаты толстых хозяев в больших тюрбанах,
не редкость видеть грязно-грифельную груду верблюда и погонщика в еще
большем тюрбане и овчинной куртке. На главной скутарийской улице есть
кофейни почище, где так сладко мечтать за чашечкой кофе на длинных дива-
нах в пестром ситце, тихо поглаживая спину кошки и опустив одну ногу в
туфле, на пол, а другую, в чулке, поставив на сиденье. В переулках Ску-
тари, среди пекарен, шорных мастерских и лавочек, заваленных медными
болванами для глажения фесок, среди облезлых собак, скитающихся по пыли
и ослиному помету, в жаркие и нежные дни ранней приморской весны цветут
розовыми восковыми свечечками темно-зеленые платаны, из-за древних садо-
вых стен снегом белеют цветущие плодовые деревья, глядит осыпанное кро-
ваво-лиловым цветом голое иудино дерево...
- Селям! - ласково и сдержанно говорят сидящие под деревьями возле
кофеен крупные старики в белых и зеленых чалмах, в меховых безрукавках и
халатах, отороченных мехом. - Селям! - говорят они подходящим, легко и
красиво касаясь груди и лба, и опять замолкают, отдаваясь дыму нергиле и
спокойному созерцанию собак, туристов, ковыляющих женщин, закутанных в
розовые и черные фередже, и медленно, важно качающихся на ходу горбу-
нов-верблюдов.
И мне никогда не забыть сладкой, деревенской тишины Скутари, его
стен, кладбищ, густых садов, запутанных переулков, где двухэтажные дере-
вянные домики выступают над пешеходными тропинками серыми решетчатыми
окнами. Сколько в этой сплошной садовой глуши, называемой Скутари, ста-
рых мраморных фонтанов, в хрустальной воде которых моют загорелые ноги
странники, благословящие именем Бога и эту воду, и легкую весеннюю тень
развесистого дерева над фонтаном, и дремотное жужжание пчел на цветущих
абрикосах! Сколько там, в этой глуши, мечетей, на куполах которых растет
трава, а внутри воркуют голуби! Сколько кладбищ, затерявшихся между са-
дами, мечетями и стенами, сколько кипарисов с голыми стволами телесного
цвета и могильных белых столбиков в чалмах и золотых надписях, где так
мирно, ласково и с такой трогательной верой говорится о весенних радос-
тях жизни, о холодных ветрах рока, о соловьях и розах в стране Блажен-
ной!
Не то Галата. Недаром Галату называют помойной ямой Европы, сравнива-
ют с Вавилоном, Содомом.
Среди несметных каиков, стоящих возле потемневших от воды и времени
деревянных свай, я выхожу вслед за Герасимом на Галатскую набережную,
отдаю паспорт турецкому чиновнику, сидящему в сарае таможни, и вступаю в
Галату в тот час, когда замирают призывы муэззинов, день по закону Исла-
ма кончается и лавки должны запираться.
Но какое дело до изана Галате!
По пыльной и ухабистой набережной, заставленной с одной стороны же-
лезными боками гигантов с разноцветными знаками на трубах, а с другой -
сплошными кофейнями, шумными и уже ярко освещенными, непрерывно текут
навстречу друг другу потоки разноязычного народа. Зеленоватое небо еще
светло над темным и четким восточным силуэтом Стамбула, над сирене-
во-стальной водой и над шестами мачт в Золотом Роге. Но над набережной и
над рейдом уже висит опускающийся книзу дым, пыль и сумрак. Между носами
и кормами пароходов я вижу темную Скутарийскую гору, засыпанную роями
огненно-золотых пчел. Тысячи самоцветных камней - крупных изумрудов,
брильянтов и рубинов - рассе
щим бараньим салом, и пестреют халаты толстых хозяев в больших тюрбанах,
не редкость видеть грязно-грифельную груду верблюда и погонщика в еще
большем тюрбане и овчинной куртке. На главной скутарийской улице есть
кофейни почище, где так сладко мечтать за чашечкой кофе на длинных дива-
нах в пестром ситце, тихо поглаживая спину кошки и опустив одну ногу в
туфле, на пол, а другую, в чулке, поставив на сиденье. В переулках Ску-
тари, среди пекарен, шорных мастерских и лавочек, заваленных медными
болванами для глажения фесок, среди облезлых собак, скитающихся по пыли
и ослиному помету, в жаркие и нежные дни ранней приморской весны цветут
розовыми восковыми свечечками темно-зеленые платаны, из-за древних садо-
вых стен снегом белеют цветущие плодовые деревья, глядит осыпанное кро-
ваво-лиловым цветом голое иудино дерево...
- Селям! - ласково и сдержанно говорят сидящие под деревьями возле
кофеен крупные старики в белых и зеленых чалмах, в меховых безрукавках и
халатах, отороченных мехом. - Селям! - говорят они подходящим, легко и
красиво касаясь груди и лба, и опять замолкают, отдаваясь дыму нергиле и
спокойному созерцанию собак, туристов, ковыляющих женщин, закутанных в
розовые и черные фередже, и медленно, важно качающихся на ходу горбу-
нов-верблюдов.
И мне никогда не забыть сладкой, деревенской тишины Скутари, его
стен, кладбищ, густых садов, запутанных переулков, где двухэтажные дере-
вянные домики выступают над пешеходными тропинками серыми решетчатыми
окнами. Сколько в этой сплошной садовой глуши, называемой Скутари, ста-
рых мраморных фонтанов, в хрустальной воде которых моют загорелые ноги
странники, благословящие именем Бога и эту воду, и легкую весеннюю тень
развесистого дерева над фонтаном, и дремотное жужжание пчел на цветущих
абрикосах! Сколько там, в этой глуши, мечетей, на куполах которых растет
трава, а внутри воркуют голуби! Сколько кладбищ, затерявшихся между са-
дами, мечетями и стенами, сколько кипарисов с голыми стволами телесного
цвета и могильных белых столбиков в чалмах и золотых надписях, где так
мирно, ласково и с такой трогательной верой говорится о весенних радос-
тях жизни, о холодных ветрах рока, о соловьях и розах в стране Блажен-
ной!
Не то Галата. Недаром Галату называют помойной ямой Европы, сравнива-
ют с Вавилоном, Содомом.
Среди несметных каиков, стоящих возле потемневших от воды и времени
деревянных свай, я выхожу вслед за Герасимом на Галатскую набережную,
отдаю паспорт турецкому чиновнику, сидящему в сарае таможни, и вступаю в
Галату в тот час, когда замирают призывы муэззинов, день по закону Исла-
ма кончается и лавки должны запираться.
Но какое дело до изана Галате!
По пыльной и ухабистой набережной, заставленной с одной стороны же-
лезными боками гигантов с разноцветными знаками на трубах, а с другой -
сплошными кофейнями, шумными и уже ярко освещенными, непрерывно текут
навстречу друг другу потоки разноязычного народа. Зеленоватое небо еще
светло над темным и четким восточным силуэтом Стамбула, над сирене-
во-стальной водой и над шестами мачт в Золотом Роге. Но над набережной и
над рейдом уже висит опускающийся книзу дым, пыль и сумрак. Между носами
и кормами пароходов я вижу темную Скутарийскую гору, засыпанную роями
огненно-золотых пчел. Тысячи самоцветных камней - крупных изумрудов,
брильянтов и рубинов - рассе